Юстиниан

Несётся ветер над морями,
Как будто чёрными смерчами,
И судна ускоряют ход,
Болезни бурями несёт.

Прохладный город на скале —
Лежат в нём люди на земле.
Их обдувает ураган
И запах в воздухе поган.

Все окна у домов раскрыты,
И стёкла окон тех разбиты.
Травинки чахнут и темнеет,
А отовсюду горем веет.

Всё небо облака стянули,
Лучи неужто ли уснули!
И город больше не поёт,
А солнце вовсе не взойдёт?

Всё буря серая клокочет!
Снести остатки зданий хочет,
Что на разруху не взирать.
Чего ж без толка горевать?

У берега корабль гружённый,
Отчасти лишь вооружённый.
Там только лекари и знать.
Богатств там неоткуда взять.

Ступает с судна в мёртвый город
Один правитель. Как он молод,
Но болен от душевных ран —
Отец людей — Юстиниан.

Стоит и ошеломлён владыка,
Что под рукой его великой —
Пока империя жила,
Чума под нею расцвела.

Он в чёрном тусклом капюшоне.
Ведь, быть не нужно здесь в короне.
Проходит вдоль наследник Рима,
Ему болезнь неукротима.

Он смотрят тихо на руины.
Лежат здесь женщины, мужчины.
За что их жизни отняла
Болезнь и плоть их пожрала.

Испещрены горячей язвой,
Так, что понять нельзя и сразу,
Толь человек, погибший это
Или восставший с того света!

«За что ж такое наказанья?
То горе — не моё желанья»! —
Император мыслит молча,
Смотрит на умерших корчи.

Крест руками гладит он:
Мир неужто обречён.
Через боль текущих слёз,
Сам себе твердит вопрос:

«Что ж моя земля стонала?
Что с моей Европой стало.
Почему даёт Господь
Жрать чуме людскую плоть?»

Вдруг из чёрной сгнившей чащи,
Вышел старец — горько плачет.
На клюку он опираясь,
Еле ходит спотыкаясь.

В пяти метрах замирает,
Низко голову склоняет.
Молча властелин стоит.
Старец тихо говорит:

«Вы — правитель благодатный.
Власти знак десятикратный.
Исходя их всей молвы,
Пред чумой бессильны Вы».

«Не вините Вы Христианство.
Ваша власть и всё богатство —
Не построено на тьме?
И не ровня лм чуме?»

«Чем тысячелетье, дольше,
С Эфиопии до Польши,
С англичан и до Литвы
Вы стоите на крови!»

«Столько тел Вы положили.
Люди Вам всю жизнь служили.
Вы их сделали рабами,
Их же честными руками»!

«Видно, Вас постигла кара.
Род ваш весь в крови замаран.
И теперь, не убежать.
Вам, против чумы не встать!»

Вдруг закашлялся старик,
Повалился в тот же миг,
И предсмертно прохрипел,
Но ещё сказать успел:

«Я пророчу Вам, владыка,
Какой не был б Вы великий,
Суждено Вам заразить
И народ освободится»!

И с последними словами,
Потемневшими устами,
Старец полностью упал
И навеки замолчал.

Император встрепенулся,
С быстротою развернулся,
На корабль он взошёл
И домой его повёл.

Мысли не даёт покоя,
Словно странника-изгоя
Задевают и терзают.
Лишь вино его спасает.

Сам Юстиниан не знает
И пророков созывает.
Ищет свет в святом писанье,
Но, ответ ему — молчанье.

Как же заслужить прощенье?!
Он находит утешенье:
Женщины и алкоголь,
Хоть немного сгладят боль.

Уж в Константинополь входит,
Мертвецов с собой приводит,
Разгорается чума,
Ест людей и их дома.

Мир гигантский словно птица,
То к вершинам устремится,
То потянет крылья вниз —
Выполнить чумы каприз.

До династии священной,
Смертью чёрной незабвенной
Наконец чума дошла —
Императора взяла!

Как правитель заразился?
Может с девой веселился
Или просто захворал?
Этого народ не знал.

Но, однако, лишь убила
И навеки отступила
Кровожадная чума.
Как насытилась она?

Неизвестно, что же было,
И зачем же приходила?
Дух правитель испустил —
И болезнь всю утащил.

Из истории далёкой,
Тяжкой что была дорогой
Мне известен эпилог,
То, как зол и жаден рок!

Что же стало той причиной
Императора кончины,
Мне неведомо увы.
Я прошу Вас, знайте Вы:

Как и хищник когти тупит —
Всякая болезнь отступит.
Может, чтобы наказать —
Людям, что-то преподать.

Это не назвать уроком.
Слишком кара та жестока,
Но стоит, однако, свет —
Выхода другого нет!