Возвращение Одиссея остров, который покинули боги

Финальный текст рецензии

В огромном массиве экранизаций Гомера всегда не хватало одного — тишины. Мы привыкли к бряцанию доспехов и оружия, гневу Посейдона и пафосу странствий. Умберто Пазолини в своем «Возвращении Одиссея» (2024) совершает почти кощунственный для жанра пеплума жест: он выключает звук мифа и оставляет нас наедине с изнанкой легенды.

Убрав богов и чудовищ, режиссёр помещает героя в гораздо более страшный вакуум, где единственным непреодолимым антагонистом выступает Время. Впрочем, здесь оно действует не как убийца, а как бездушный катализатор: оно не отравляет личность, а лишь вытравливает из неё всё наносное, обнажая изначальную труху амбиций и эгоизма, из которых и был слеплен великий царь.

Мир, из которого ушла жизнь

Первое, что обрушивается на зрителя, — это аскетичная, почти траурная палитра. Пазолини выжигает с экрана всё живое: здесь нет изумрудной зелени Средиземноморья, нет золота царских чертогов, нет лазури небес. Вместо привычной античной открыточности мы погружаемся в безжизненное, почти монохромное пространство, где единственным цветовым акцентом служит багряно-красный.

Это цвет запекшейся крови и жертвенной нити. Это цвет накидки Антиноя и погребального савана, который упрямо ткет Пенелопа. Режиссёр рисует Итаку не как цветущий остров, а как чистилище, лимб, в котором души ожидают вердикта. Визуальный код здесь, казалось бы, работает на главную идею: цивилизация, оставленная мужчинами, превращается в безмолвную пустоту.

Исход эгоиста

Сцена, открывающая фильм, задаёт тон всей истории. Морская пена выносит на берег тело. Пазолини сталкивает нас с жесточайшей визуальной рифмой: античный миф о рождении прекрасной богини из пены морской здесь вывернут наизнанку. Прибой не создаёт красоту — он извергает человека, которого реальность перемолола в труху.

Это не триумфальное возвращение царя и даже не тризна по герою. Перед нами исход — сокрушительный крах эгоиста, отторгнутого даже водами Стикса. Мёртвая река не приняла его, выбросив его в мир живых.

Итака не судит. Она — мать, а мать не может быть оскорблена тем, что сама породила. Остров не узнаёт его глазами — он узнаёт его той слепой, утробной памятью, которой узнают кровь, соль и течение реки. Личинка, выброшенная течением реки в море надежд и бесконечных соблазнов, все равно возвращается к своим истокам. Не за прощением — за исчезновением в растворении. Туда, где не остаётся ни славы, ни вины, ни самого имени.

Человек без слов

Шестидесятидвухлетний Ральф Файнс играет эту роль почти безмолвно. Его инструмент — тишина в потухших глазах. Там, где другой актёр выдавил бы скупую слезу или пафосный монолог, Файнс застывает в долгих, мучительных крупных планах, напоминающих оптику позднего Тарковского. Он не говорит — он резонирует болью. И в этом молчании зритель считывает весь ужас посттравматического синдрома, от которого древние греки, ещё не знавшие этого термина, лечились исключительно вином, а также адреналином тревожного ожидания грядущих войн и бесконечного перманентного насилия.

Демон прошлого и нити настоящего

Главное кощунство фильма в том, что Пазолини начисто лишает зрителя привычной поддержки сверхъестественного. Никаких Циклопов, нимф Калипсо или гнева Посейдона. Есть только человек, расплачивающийся за свою hubris — неуёмную гордыню и жажду славы. Одиссей здесь — это не отважный стратег, а демон прошлого, который спустя двадцать лет врывается в хрупкий мир и уничтожает его своим возвращением.

И здесь на авансцену выходит фигура Пенелопы. Жюльет Бинош играет не просто тоскующую жену, а скалу, о которую разбивается само время. Её бесконечное ткачество, это дневное плетение и ночное распускание нити — не военная хитрость, а метафора выживания. Пока Одиссей гонялся за химерами славы, Пенелопа ежедневно воспроизводила ткань самой цивилизации, чтобы та не истлела.

Очень тонко решён образ Антиноя. Это не карикатурный антагонист, а единственный, кто одет в цвета Пенелопы, кто соединён с ней красной нитью судьбы. Он — живой, тёплый, влюблённый. Это альтернативное будущее, которое женщина отвергает не потому, что не хочет, а потому что её роль — хранить устои. Она не может позволить себе выбор сердца, потому что на ней держится дом.

Вирус, не ведающий пощады

Кульминационная бойня в финале — момент, который режиссёр лишает всякой героизации. Завершая свой полный цикл трансформации, мутировавший в нечто иное Одиссей вырезает женихов не как оскорблённый муж и даже не как царь, карающий захватчиков. Он действует как вирус — запрограммированно, безэмоционально, уничтожая любую чужеродную форму жизни, осмелившуюся существовать в его отсутствие. Но победа эта пиррова.

Самый страшный вердикт фильм выносит не Одиссею, а его генетическому коду. Сцена, где Телемах после резни покидает остров, ступая на путь отца, — это диагноз. Это дурная бесконечность мужского абсентеизма. Сын, который должен был бы принять власть и восстановить порядок, вновь выбирает странствие, бегство, войну. Круг одиночества замыкается.

Могучая Слабость и тщетность Блеска

Умберто Пазолини задаёт зрителю неудобный и неприкрытый трюфелями вопрос: «А нужен ли вообще такой мужчина?». Какова созидательная роль царя, который двадцать лет отсутствовал, не воспитал сына, не управлял государством, а вернувшись, залил дом кровью и стал причиной нового витка бегства?

Ответ режиссёра беспощаден. Истинное богатство — не в заманчивом блеске золота Трои и не в славе, пусть даже воспетой самим Гомером. Оно — в тех, кто остался. В простой ценности человеческих отношений, которые мы, как и Одиссей, принимаем за должное и на которые привыкли не оглядываться, уходя за горизонт.

Это кино — притча о неисправимой человеческой природе. О том, что цивилизацию движет не грубая сила простых и рубящих решений, а могучая слабость повседневного труда и созидания. Не те, кто уходят завоёвывать мир, а те, кто остаются и заштопывают его ежедневно, словно ветхое покрывало. Пенелопа, молчаливо сидящая у станка, — вот истинный творец истории.

Впрочем, как заметил бы один мудрый грек, в одну реку нельзя войти дважды — но каждый входящий увидит в этой воде свою волну, свою глубину и своё отражение. А насколько оно окажется верным — решит время.