Они залили шахту бетоном

 «Они залили шахту бетоном не потому, что кончился уголь. Они испугались того, что мы разбудили». Исповедь бывшего проходчика.

Григорий Иванович тяжело закашлялся. Звук был сухим, скрежещущим — так кашляют только люди, отдавшие тридцать лет жизни угольной пыли. Он потянулся дрожащей рукой к ингалятору, сделал глубокий вдох и снова откинулся на спинку выцветшего кресла.
Его квартира в старом панельном доме на окраине вымирающего шахтерского городка была пропитана запахом дешевого табака и корвалола.
— В новостях говорят, что шахту «Глубокая-Северная» закрыли в девяносто восьмом из-за нерентабельности, — хрипло начал он, глядя в окно, за которым чернели силуэты заброшенных терриконов. — Врут. Угля там было еще лет на пятьдесят работы. И пласты шли богатые, чистые. Мы дошли до горизонта минус тысяча четыреста метров. Там, под землей, Анна, свои законы. Там темнота такая плотная, что ее можно ножом резать. И тишина… пока не начинает трещать порода.
Он замолчал, собираясь с мыслями. Я включила диктофон на телефоне. Григорий Иванович сам нашел меня. Прочитал мою статью о сейсмических аномалиях в регионе и позвонил посреди ночи. Сказал, что знает, почему дрожит земля.
— На горизонте минус тысяча четыреста начались странности, — продолжил старый шахтер. — Сначала пропали крысы. Они обычно всегда с нами, где люди — там объедки. А тут как отрезало. Потом мужики начали жаловаться на головные боли. Спины ломило, кровь из носа шла. Но самое жуткое — это гул.
Григорий Иванович подался вперед, его выцветшие глаза расширились.
— Это был не звук техники. Это был инфразвук. Он не в ушах звенел, он в костях вибрировал. Знаешь, как бывает, когда рядом мощный сабвуфер работает? Только этот гул шел снизу. Из-под нас. И он был… ритмичным. Каждые сорок минут — нарастающий рокот, потом затишье.
Он налил себе воды из графина, руки его тряслись так сильно, что стакан звякнул о зубы.
— Двадцатого октября мы проходили новый штрек. Бурили породу под закладку взрывчатки. Машина шла тяжело, буры ломались. Порода сменилась. Вместо угля и сланца пошел какой-то странный камень. Черный, но с прожилками, похожими на слюду. Только они теплые были. Реально теплые, градусов под сорок. Бригадир матерился, но план гнал. Заложили аммонал. Рванули.
Шахтер закрыл лицо руками, словно пытаясь стереть из памяти то, что последовало за взрывом.
— Пыль осела. Мы пошли в забой с фонарями. Ожидали увидеть новую выработку, а увидели… пустоту. Взрыв пробил стену в колоссальную каверну. Пещеру таких размеров, что лучи наших мощных шахтерских фонарей не доставали ни до потолка, ни до противоположной стены. Но мы не в пещеру смотрели, Анна. Мы смотрели на стену, в которую уперся наш туннель.
— Что это было? Подземное озеро? Базальт? — тихо спросила я.
— Это была плоть, — прошептал Григорий. — Сначала мы подумали, что это какая-то странная пористая скала. Она была темно-серого цвета, покрытая бороздами и чешуйками размером с карьерный самосвал. Но из пробоины, которую мы сделали, не тянуло сыростью. Оттуда пахло озоном, медью и чем-то старым… первобытным.
Григорий Иванович, тогда еще крепкий сорокалетний мужик, подошел ближе всех.
— Я протянул руку и дотронулся до этой «скалы», — его голос сорвался на сип. — Она была горячей. И она была мягкой. Точнее, упругой, как резина покрышки. Я стоял и смотрел, как по этой стене, прямо под моей рукой, пробежала дрожь. А потом вся эта стена, уходящая вверх и вниз во тьму на сотни метров… медленно приподнялась.
— Землетрясение?
— Вздох! — выкрикнул старик. — Это был гребаный вздох! Оно спало! И тот гул, который мы слышали каждые сорок минут — это было биение его сердца. Взрыв не ранил его, мы для него даже не комары. Мы просто смахнули пыль с его кожи.
По словам шахтера, паника в забое началась мгновенно. Один из проходчиков упал на колени и закричал, сорвав с себя каску. У других пошла кровь из ушей — инфразвук стал невыносимым, потому что существо во сне слегка пошевелилось.
— Мы бежали к клети так, как не бегали никогда в жизни. Мы оставили там оборудование на миллионы рублей. Когда поднялись на поверхность, бригадир был седым. Полностью. За один час.
Дальше события развивались стремительно. На следующий день шахту оцепили военные. Не внутренние войска, а какие-то спецчасти без опознавательных знаков. Бригаду продержали в изоляторе КГБ неделю. Их допрашивали врачи, психиатры, люди в строгих костюмах.
— Нам дали подписать бумаги. Сказали: «Произошел выброс неизвестного галлюциногенного газа. Вы отравились. Шахта признана аварийной из-за тектонического разлома». Нам выплатили огромные по тем временам компенсации и отправили на пенсию по инвалидности. Тем, кто пытался болтать, быстро закрыли рты. Бригадир «выпал» из окна через месяц. Сашка-бурильщик спился в ноль за полгода. Я один остался.
Григорий подошел к окну и дрожащим пальцем указал на горизонт.
— Они не просто закрыли шахту. Они пригнали бетономешалки. Заливали стволы бетоном непрерывно, две недели подряд. Десятки тысяч кубометров. Они думали, что смогут запечатать это под землей. Наивные идиоты. Разве можно запереть гору в коробке?
Я сидела, оцепенев. Журналистский скептицизм боролся с первобытным, иррациональным ужасом, который транслировал этот сломленный человек.
— Вы думаете, это какой-то динозавр? — попыталась я найти рациональное зерно.
Старик горько усмехнулся.
— Динозавр? Анна, ты не понимаешь масштаба. Мы бурили только на одном участке. А сейсмологи из секретного НИИ потом просвечивали землю. Мой знакомый из инженеров шепнул мне перед тем, как исчезнуть. Эта тварь… она не живет в пещере. Пещера — это пустота между ее чешуйками. Само существо тянется от Урала до самого Ледовитого океана. Оно лежит там, свернувшись клубком, со времен, когда на планете еще не было океанов. Это коренной обитатель Земли. А мы — просто плесень на ее поверхности.
Григорий Иванович включил старенький радиоприемник на столе. Сквозь статические помехи диктор ровным голосом читал новости:
«…сегодня ночью в регионе вновь зафиксированы подземные толчки магнитудой 4 балла. Эпицентр находился на глубине полутора километров. Жертв и разрушений нет. Ученые успокаивают: это нормальный процесс снятия тектонического напряжения…»
Старик выключил радио и посмотрел мне прямо в глаза.
— Оно спит, Анна. Но толчки становятся всё чаще. Интервал гула сократился. Я это чувствую костями, понимаешь? Раньше было сорок минут, теперь — двадцать. Фаза глубокого сна заканчивается.
— И что будет, когда оно проснется? — едва слышно спросила я.
Григорий Иванович взял ингалятор, но не стал им пользоваться. Он просто сжал его в кулаке.
— Ничего не будет. Земля просто потянется после сна, расправит плечи, и континенты разойдутся по швам. Мы даже испугаться не успеем. Напиши об этом, девочка. Пусть люди перестанут строить планы на десятилетия вперед. Пусть лучше просто посмотрят на небо, пока оно еще не раскололось.