Консилум

Утром следующего дня Сеян вызвал Секунда.

— Через пять дней, накануне нон июня, я намерен собрать консилиум. На нём будут присутствовать пять человек. Позаботься, чтобы к пятому часу сюда прибыл Гай Марий. Далее, напиши от моего имени приглашение Агриппе, внуку царя Ирода. Где его найти, тебе известно. Обращайся к нему с подобающей царской особе учтивостью и скрепи письмо моей печатью. Своего отца, Страбона, я приглашу лично.
И ещё. Как можно скорее подготовь и доставь приглашение тому философу — Сенеке, — которого я принимал вчера. Надеюсь, он ещё не отбыл в свои Кумы. В письме отметь, что наша вчерашняя беседа произвела на меня столь сильное впечатление, что я прошу его задержаться в Риме ещё на несколько дней и принять участие в консилиуме по вопросу государственной важности.

Пятым будешь ты, поскольку уже отчасти знаком с предметом обсуждения, и для тебя также найдётся задача. Позаботься, чтобы все собрались вовремя.

ХХХ

Страбон прибыл первым, раньше времени. Пользуясь правом сына хозяина дома, он вошёл незаметно — не через парадный вход, а через боковую дверь со стороны узкой, плохо мощённой улочки, уходившей вверх к Clivus Victoriae, а оттуда — прямо к дворцу Тиберия на Палатине.

Миновав тесный коридор, которым обычно пользовались рабы, слуги и доверенные люди дома, Страбон вышел прямо в перистиль. После сумрачного прохода сад ослеплял светом. Высокие кипарисы поднимались тёмными колоннами между мраморных портиков; густые кусты лавра и мирта источали терпкий южный аромат; недавно политые розы ещё хранили на лепестках и листьях тяжёлые капли воды. В раскалённом воздухе смешивались запах влажной земли, мирры и цветущего сада — запах, который Страбон всегда считал подлинной душой Рима.

Но истинным центром сада была статуя богини. Скульптура возвышалась среди роз и кипарисов на высоком мраморном постаменте с лаконичной надписью: DEA NECESSITAS – Богиня Необходимость.

Богиня была увенчана лавровым венком. В левой руке она держала высокий жезл власти, а правая была вытянута вперёд, словно указывая путь тем, кому предстояло подчиниться неизбежному. Солнечный свет ложился на складки её каменных одежд так мягко, что издали статуя казалась живой.

Necessitas была выдумкой самого Сеяна. Проводя почётных гостей через перистиль, он любил рассказывать с полуулыбкой, что Necessitas — тайная возлюбленная Марса. Именно она направляет руку бога войны, дарует ему победы и заставляет судьбу склоняться перед еизбежностью.

Некоторые гости принимали это за изящную философскую игру. Другие — за опасное признание.

… Увидев Сеяна, Страбон подошёл к нему и по-отечески, лишь на мгновение, полуобнял могущественного сына.

— Что-то я давно не заходил. Да и ты нечасто нас навещаешь. Рад, что всё-таки понадобился.

Сеян едва заметно улыбнулся — той осторожной улыбкой, которая давно уже стала у него частью политического искусства.

— Как мама?

— Пока держится. Всё ждёт, когда ты наконец появишься. Она всё ещё уверена, что даже префект претория обязан иногда ужинать с матерью.

Сеян коротко опустил взгляд, будто пропуская эти слова мимо себя.

— Но ты всё-таки не сказал, зачем пригласил меня, — продолжил Страбон.
Сеян медленно прошёл вдоль бассейна перистиля. Вода отражала колонны и тёмные силуэты кипарисов.

— Мне нужна точная картина положения на Востоке. Особенно положение дел в бывшем царстве Ирода. Разведка и донесения Пилата дают мне общие сведения, но я хочу понимать больше.

Он остановился возле статуи DEA NECESSITAS.

— А кто может знать всё это лучше тебя?

Страбон внимательно посмотрел на сына. Теперь в его голосе уже не было семейной мягкости. Только опыт старого римского администратора.

— Восток никогда не бывает таким спокойным, как пишут в донесениях. Особенно когда начинают уверять, что всё под контролем.

СЕян усмехнулся.

— Именно поэтому ты здесь. Но давай обсудим всё подробно, когда начнётся консилум Остальные скоро прибудут.

Сеян, помолчал.

—  Прошу тебя, пройди в экседру. Я должен идти встречать гостей. Прислать тебе кого-нибудь? – Фрукты, вино? – Если что-то нужно, Секунд распорядится.

-Иди, уж.. Страбон внимательно посмотрел на сына.  «Матереет» - подумал он.

Страбон помолчал, словно ещё раз взвешивая в уме предстоящий разговор.

Он внимательно посмотрел вслед сыну. Сеян шёл быстро, уверенно, почти не оглядываясь — как человек, давно привыкший, что его ждут и ему подчиняются.

«Матереет», — подумал Страбон…

... Следующим, в сопровождении двух преторианцев в простой повседневной одежде, но с короткими мечами под плащами, появился Гай Марий. Сеян встретил его у входа. Они обменялись короткими приветствиями и Марий, в сопровождении Секунда, направился в экседру, где должно было состояться совещание.

Третьим прибыл Сенека.

Молодой философ всё ещё, кажется, не вполне оправился после своей первой встречи с Сеяном. Он выглядел если не испуганным, то скорее растерянным, пытаясь понять, чем вызван интерес столь могущественного человека к его персоне. В Риме его имя уже знали в некоторых риторических и философских кругах, но широкой известности он ещё не приобрёл и потому прекрасно понимал дистанцию между собой и хозяином дома

Сеян, разумеется, заметил состояние гостя — и оценил его.

Поэтому он встретил Сенеку с подчеркнутым дружелюбием, сам сделал несколько шагов навстречу, взял философа за предплечье и с лёгкой улыбкой произнёс:

- Рад, что успел перехватить тебя до отъезда в Кумы. Как говорят твои стоики: ducunt volentem fata, nolentem trahunt — судьба ведёт желающего, нежелающего тащит. – Сеян слега подмигул философу  К тому же уверен: ты и сам не против послужить Риму. В конце концов, мы все — рабы Рима. Так что прости, что отвлекаю от отдыха.

Сеян сам взялся проводить Сенеку в экседру. Проходя через перистиль, мимо статуи богини, он как бы между прочим обратил внимание гостя на скульптуру.

— Это и есть богиня Necessitas, о которой я говорил тебе во время нашей прошлой встречи.

Сеян ненадолго остановился, разглядывая статую с выражением спокойного удовлетворения владельца редкой вещи.

— Я сам её придумал.

И после короткой паузы добавил с лёгкой полуулыбкой:

— Видишь, Луций Анней… Я уже сам могу творить богов…

Агриппа задерживался.

В отличие от остальных гостей, он явно решил превратить собственное появление в зрелище. Ещё снизу, со стороны улицы, послышались окрики носильщиков, гул голосов и тяжёлый мерный шаг сопровождающих.

Парадный вход в дом Сеяна выходил прямо на улицу широкой мраморной лестницей.
Наверху, у самых дверей, его уже ожидали Сеян и Секунд.

Показались ликторы, раздражённо расчищавшие дорогу от прохожих и вышедших поглазеть клиентов соседних домов. За ними медленно двигалась роскошная лектика с бронзовыми накладками и пурпурными занавесями. Её несли восемь огромных рабов с золотыми браслетами на обнажённых руках и широкими ошейниками из чеканного серебра. Следом тянулась ещё целая свита: секретари, вольноотпущенники, телохранители, какие-то восточные слуги в ярких одеждах и несколько клиентов, старательно изображавших занятость государственными делами.

Агриппа возлежал в лектике с видом человека, давно привыкшего к поклонению.

Сеян некоторое время молча наблюдал за приближающейся процессией. Затем, чуть повернувшись к Секунду, негромко произнёс:

— Посмотри на этот цирк. Заметь, у него ведь и собственного асса нет.
И после короткой паузы добавил с холодной усмешкой:

— Явился, blatta Palantina. И куда мы денем всю эту свиту?
Секунд мотнул головой:

— Пусть торчат в vestibulum. Или на улице.

Когда лектику опустили у подножия лестницы и Агриппа наконец выбрался наружу, Сеян тихо приказал:

— Иди встречай. Этого — ко мне. Остальных пристрой где хочешь, лишь бы не мозолили глаза.

Секунд быстро сбежал вниз по лестнице, на ходу отдав распоряжение одному из охранников разместить свиту: кого — в vestibulum, кого — оставить на улице и остановился внизу как раз в тот момент, когда Агриппа, придерживая складки тоги, медленно выбрался из лектики. Несколько мгновений тот ещё стоял, давая окружающим возможность как следует оценить значимость момента.

Секунд почтительно склонил голову.

— Ирод Агриппа, господин Луций Элий Сеян уже ожидает тебя.

Он сделал едва заметное ударение на слове «уже».

Агриппа уловил оттенок. На мгновение его взгляд стал холоднее.

— Вот как? Тогда не стоит заставлять префекта претория ждать дольше необходимого.

— Именно так, — спокойно ответил Секунд и, чуть отступив в сторону, указал рукой на лестницу, ведущую к дверям дома.

Агриппа, сопровождаемый Секундом, начал медленно подниматься по лестнице.

Наверху, у самых дверей дома, его уже ожидал Сеян.

Едва Агриппа поднялся на последнюю ступень, Сеян с подчеркнутой сердечностью шагнул ему навстречу и широко развёл руки:

— Агриппа! Для меня высокая честь принимать тебя в моём скромном доме. Принцепс не раз отзывался о тебе с большим расположением. Более того — прямо советовал привлечь тебя к делу, отказаться от которого, уверен, ты не захочешь.

Они обменялись объятиями — ровно настолько тёплыми, насколько это было необходимо двум людям, давно привыкшим превращать дружелюбие в часть политики.

— Но что же мы стоим? Проходи, друг…

ХХХ

Наконец все собрались. Сеян представил гостей друг другу и, убедившись, что необходимые слова сказаны, решил, что можно переходить к делу.

— Выдающиеся мужи, — Сеян сразу взял официальный тон, — четверо из присутствующих принадлежат по рождению к всадническому сословию, и потому, полагаю, нет нужды напоминать вам, что верность, честь и умение хранить доверенное всегда считались добродетелями людей нашего положение.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Поэтому, полагаю, всё, что будет сказано сегодня, должно остаться в пределах этого собрания.

Я прошу также высокочтимого Ироду Агриппу, внука царя Ирода, присоединиться к этой просьбе».

Агриппа едва заметно пошевелился в своём кресле. Любые ограничения он полагал не соответствующими собственному положению. Однако, встретившись взглядом с Сеяном, лишь медленно наклонил голову:

— Разумеется. Разумеется… Повторил он… 

— Раз так, ввожу вас в курс дела.

Сеян коротко изложил содержание письма Деметрия, реакцию на него Тиберия и основания, вызывавшие всё большую озабоченность Рима происходящим в Иудее.

— Война на столь важной для Рима территории совершенно недопустима. Поэтому, — заключил он после короткой паузы, — было принято решение попытаться разрешить проблему мирным путём. А значит нам необходимо точнее представлять себе ситуацию в этой провинции сверх того, что доносят агенты и прокуратор Пилат.

Я попросил своего отца, досточтимого Луция Сея Страбона, бывшего префекта Египта, прекрасно знакомого с историей и состоянием дел в восточных провинциях сделать краткое сообщение по этой теме.

Страбон некоторое время молчал, словно мысленно выстраивая перед собравшимися карту Востока. Затем неторопливо заговорил:

Чтобы понять происходящее сейчас, необходимо помнить: после смерти Ирода Рим унаследовал не спокойное царство, а старую иудейскую распрю, которую сам Ирод лишь временно подавил своей властью.

Дом Хасмонеев происходил из старой священнической и военной среды и потому считал власть над Иудеей своим естественным правом. Но со временем сами Хасмонеи всё дальше отходили от прежней храмовой среды. Царская власть, армия, Храм и Синедрион начали соперничать между собой за действительное влияние на народ.
Ирод же получил царство не от Храма и не от народа, а от Рима. Пока он был жив, его силы хватало удерживать страну в повиновении. Но после его смерти старые распри вспыхнули снова.

Страбон ненадолго перевёл взгляд на Агриппу и продолжил:

Территория была разделена. Архелай получил Иудею, Самарию и Идумею. Антипа — Галилею и Перею. Филипп — северо-восточные области. В отличие от Архелая, Антипа и Филипп правильно поняли своё положение. Они не пытались спорить с Римом и предпочли строить свою власть как союзники империи.

Филипп основывал новые города и называл их в честь императорского дома. Антипа поступал так же. Совсем недавно он выстроил новую столицу — Тибериаду, назвав её в честь самого Тиберия. Даже озеро, на берегу которого стоит город, всё чаще называют Тивериадским.

На губах Страбона появилась едва заметная усмешка.

Архелай же повёл себя иначе. Он унаследовал от отца высокомерие, но не его ум, и его политическую мудрость. Очень быстро Архелай восстановил против себя и Синедрион, и влиятельные храмовые семьи, и народ. Даже с Римом он вёл себя так, словно ему принадлежит независимое царство, а не власть, полученная по милости Августа.

Жалобы на него стали поступать постоянно. В конце концов в Риме решили, что Иудее будет спокойнее под прямым управлением префекта. Но произошло обратное. Именно Иудея оказалась самой неудобной и беспокойной частью бывшего царства Ирода.

Страбон медленно покачал головой.

Перепись, организованная легатом Сирии Квринием для упорядочивания налогообложения, вызвала возбуждение народа и восстание, которое пришлось подавлять силой. Затем волнения подзуживаемые религиозными кругами стали постоянным фоном Иудеи. Для них — оскорбление Храма и нарушение закона их бога.

Но главная проблема даже не в этом. При Ироде Рим стоял над внутренними распрями Иудеи и лишь поддерживал равновесие. Теперь же мы оказались втянуты в прямое противостояние со священничеством, храмовыми учителями и всеми, кто считает себя толкователем воли их бога.

— А дальше, как всегда бывает на Востоке, появились пророки. Их там теперь больше, чем сборщиков налогов. Один обещает скорое падение Рима, другой — очищение народа, третий — приход мессии, который изгонит чужеземцев и восстановит царство Израиля.

Поэтому я согласен с оценкой агента, которую ты нам представил. Положение в Иудее постепенно становится угрожающим для власти Рима и требует самого серьёзного внимания.

В экседре повисла тишина.

Сеян взял слово:

— Сказанное Страбоном лишь подтверждает мысль принцепса: в сложившейся ситуации наилучшей политикой Рима было бы появление в Иудее царя, верного Риму и принятого самим народом.

Он ненадолго перевёл взгляд на Агриппу.

— Тиберий высказал пожелание, чтобы таким человеком стал внук царя Ирода, соединяющий в себе кровь дома Ирода и Хасмонеев, а потому обладающий очевидными династическими преимуществами.

Сеян посмотрел на присутствующих, словно оценивая их реакцию на сказанное. Затем вновь перевёл взгляд на Агриппу — на этот раз уже внимательно — и продолжил:

— Должен признать, мой друг Агриппа, твоя процессия произвела на меня впечатление. Теперь я вижу: слухи о твоих денежных затруднениях, что распространяют злые языки, оказались далеки от истины. Я уже не уверен, захочешь ли ты принять предложение принцепса и стать царём Иудеи… или предпочтёшь остаться на Палатине среди привычной тебе роскоши?

- Что скажешь, Агриппа?

Агриппа вспомнил фразу, сказанную Сеяном при встрече, и понял, что выбора у него нет. Тем более, что намек на его проблемы в словах Сена он тоже прекрасно понял. Да, конечно, царствование решало бы его проблем с кредиторами. Но насколько он понимал, судя по услышанному, на самом деле ему трон не предлагается. От него требуется лишь согласие при необходимости стать царем, а пока участвовать в какой-то пока непонятной для него политической комбинации, мастером которых был Сеян.

Сеян ждал ответа и тянуть больше не было возможности. Агриппа сделав вид, что изумлен неожиданным предложением, что было нетрудно, ибо, заходя в дом Сеяна он и представить себе не мог, что его ждет такое предложение. Агриппа закашлялся и слегка охрипшим голосом ответил:   

- Если Принцепс действительно намерен вручить мне царство, я приму это не как милость, а как поручение.

- Ну, вот и хорошо, вот и хорошо... Сеян дружелюбно взглянул на Агриппу. - Я рад что ты согласился. Понимаю, отказ от Палантина – это большая жертва с твоей стороны и, полагаю, Тиберий по достоинству оценит твою верность Риму и долгу.

- Я не понял, Сеян - Гай Марий встал со своего места. – Да простит меня достопочтенный Агриппа, но как можно быть уверенным, что Иудея примет Агриппу как царя? - Конечно, для этого есть династические основания, но Агриппа – римлянин по духу и воспитанию. Я не уверен даже, что он знает арамейский и иврит. Как он будет общаться с людьми? – Кроме того, достопочтенный Страбон отметил, что политика в Иудее не ограничивается противоречием между Римом и священниками. Хасмонидов и вообще царскую власть они тоже не жалуют. Не представлю, как они воспримут царя, прибывшего в повозке с римскими ордами?

— Ты прав, Марий, — Сеян повернулся к нему. — Именно поэтому Тиберий и не намерен прыгать через пропасть сразу. Перед прыжком следует как следует разогнаться.

Ты помнишь, что и агент, и Страбон говорили о множестве пророков в Иудее? О людях, обещающих избавление от Рима?

— Да. Но каким образом это может помочь нам?

— Мы создадим своего пророка. И он будет проповедовать то, что выгодно Риму. – Сеян сказал это жестко, как не допускающую обсуждения истину. но умолчал, что мысль принадлежала Деметрию, сыну Эвбула, — именно с его письма всё и началось.

Слова Сеяна поразили присутствующих. Они прозвучали с какой-то не по-римски холодной уверенностью, словно человек, произносивший их, действительно полагал, что способен создавать богов.

Даже Страбон невольно взглянул на сына с изумлением.

— Напомни мне, отец, как иудеи называют того, кто должен прийти и освободить их?

— По-арамейски — Мешиха…

Сеян кивнул.

— Вот-вот. Мы создадим пророка, который будет готовить приход Мешихи. А когда придёт время — укажем им на Агриппу.

После этих слов в комнате на несколько мгновений стало тихо.

— Ты уверен, Сеян, медленно произнёс Марий, —что это не безумие?

- Безумие?– Может быть… Может быть… Но, Mundum insanum soli insani regunt — Только безумцы способны управлять безумным миром. – Сеян рассмеялся и продолжил:

— Кстати, пророку-одиночке, которых в Иудее развелось больше, чем псов у эсквилинских куч, одному не справиться. Великим богам нужны жрецы. Римскому центуриону — когорта. Ручному пророку — коллегия. Коллегия, скованная дисциплиной. Иначе родится пустота, а не сила.

— Двенадцать, — едва слышно произнёс Сенека.

Сеян удивленно обернулся у философу:

— Что — двенадцать?

— Коллегия из двенадцати sodales. Для толпы — учеников, как у философов. Это позволит создать дух поклонения и обеспечит почву для привлечения последователей.

— Почему именно двенадцать? — нахмурился Марий.

Сеян некоторое время молчал, затем медленно кивнул:

— Я понял мысль Сенеки. Всё-таки ты солдафон, Марий. Двенадцать — число власти. Двенадцать знаков ведут небесный круг. Двенадцать богов составляют Совет неба. Двенадцать ликторов сопровождают imperium консула. Я даже не буду вспоминать о мистических значениях этого числа.

Он слегка усмехнулся:

— Люди доверяют символам, они кажутся им значительными.

— Иудеям число двенадцать тоже не чуждо, — добавил Страбон. — Они говорят, что народ Израиля состоит из двенадцати колен.

— Не зря я пригласил тебя, Сенека. Одним своим словом ты сделал больше, чем другие — длинными речами. Полагаю, идею Сенеки можно принять.

Секунд, вопрос к тебе: ты можешь хотя бы приблизительно прикинуть, во что нам обойдётся годовое содержание пророка?

— Если считать по легионерской ставке, то двенадцать человек коллегии, сам пророк, а также подношения, поездки, осведомители и прочие расходы обойдутся примерно в четыре с половиной тысячи денариев ежегодно.

Он помолчал.

— Но если вы хотите не очередного пустынного безумца, а фигуру действительно значительную, считать придётся уже по преторианской ставке. Тогда содержание пророка и его коллегии потянет примерно на пятнадцать тысяч денариев в год.

- Шестьсот ауреусов? – Недешево, заметил Сеян. – Давай остановимся на золотой середине – 300 ауреусов в год.

Завершив разговор с Секундом, Сеян вновь повернулся к задумавшемуся Марию:

— Есть ещё один вопрос, и он касается тебя. Ты верно заметил: начинать операцию в самой Иудее бессмысленно. Но у нас есть две дружественные территории, которыми управляют сыновья Ирода — дяди достопочтенного Агриппы. По просьбе Тиберия каждый из них, полагаю, охотно займётся устройством племянника на то время, которое потребуется для подготовки к его царствованию в Иудее.

Разумеется, Галилея, в отличие от владений Филиппа, граничит с Иудеей и потому выглядит более удобной базой. Но у территории Филиппа есть и свои преимущества. Она дальше от Иерусалима, меньше подвержена влиянию храмовой среды и, возможно, лучше подходит для спокойной подготовки.

Моё решение будет зависеть от того, насколько Рим способен оказать негласную поддержку и Агриппе, и пророку. Это уже вопрос по твоей части.

Марий оторвался от своих мыслей и ответил по-военному чётко:

— Я вижу преимущество Галилеи не столько в агентурной сети, сколько в том, что в окружении Антипы у меня есть человек исключительно высокого положения. Через него можно будет осуществлять финансирование операции и координировать её без лишнего шума.

Поэтому, несмотря на всё безумие задуманного, я предпочёл бы опираться именно на Галилею. Так обеспечить успех предприятия, если он вообще возможен, будет значительно легче.

— Хорошо. На этом и остановимся. - Заметив вопросительный взгляд Агриппы и без труда угадав его смысл, Сеян дружелюбно повернулся к нему:

— Расходы на твоё содержание, дорогой Агриппа, — вопрос государственной казны. Решение об этом будет принимать принцепс. И. обращаясь уже ко всем:

— Я признателен вам за то, что вы откликнулись на мою просьбу и оказали мне неоценимую помощь. А теперь позвольте пригласить всех в триклиний. Прошу вас разделить со мной скромную трапезу.