Не сопернице

Мне покажется вдруг: между нами не пропасть глухая,
Не слепая вражда, не обида, не ревность, не злость,
Просто женщинам двум, эту боль в тишине проживая,
Довелось разделить на двоих беспощадную ось.

Ту, что медленно так проверяет на верность и силу,
Что ломает людей, заставляя молчать и терпеть.
Я ведь, кажется, даже её бы сейчас не винила
За упрямое право так преданно в душу смотреть.

И когда за окном растворяется сумрак тревожный,
Где рассвет по домам осторожно рассыплет лазурь,
Мне уже не назвать её больше жестокой и ложной,
Хоть казалось порой: между нами так множество бурь.

Потому что в глазах, утомлённых бессонной печалью,
Отражался не он - это было бы слишком легко,
А какая-то тихая женская бездна за далью,
Где прощение так же мучительно и высоко.

И, наверно, года нас когда-нибудь сделают старше,
Смоют горечь и страх, словно дождь городскую золу...
Только снимок её я по-прежнему бережно спрячу
Между писем и тем, что навеки храню как табу.

И, быть может, она в одинокие долгие зимы
Тоже держит мой взгляд среди старых ненужных вещей,
Где на снимках дрожат наши тени, почти невредимы,
Только сердце с годами становится тише и злей.

И, наверное, ей в тишине этой памяти вязкой
Так же больно признать, сколь похожа с моею судьба:
Мы любили его не какой-то отчаянной сказкой -
Просто обе сгорели дотла, но не жгли никогда.

А ведь если понять, отрешившись от ревности жгучей,
От обид, что когда-то казались страшнее войны,
То ни ей, ни, тем более, мне - не достался он лучшим,
Мы лишь стали случайными пленницами глубины.

Той, в которой любовь - не победа, не право, не милость,
Не трофей, что уносят с собой, торжествуя в бою,
А щемящая нить, что однажды меж душ появилась
И связала навек и чужую, и душу мою.

Потому я теперь, если вспомнится голос тревожно
Или взгляд её вновь неожиданно вспыхнет внутри,
Не почувствую злости - лишь грусть и, пожалуй, возможность
Пожалеть нас обеих, затерянных в этой любви.

И, возможно, однажды, в минуту случайной усталости,
Где ни гордость, ни боль не сумеют уже помешать,
Мы поймём: в этой странной, почти невозможной зеркальности
Нам пришлось не делить - одинаково всё потерять.

И не станет нужды вспоминать, кто был прав и виновнее,
Кто отчаянней ждал, кто труднее смирялся внутри,
Потому что любовь оказалась безмерно огромнее
Наших женских обид, наших страхов и нашей вины.

Может быть, в тишине, где часы отбивают бессонницу,
Где на стёклах январь оставляет седые следы,
Она так же, как я, осторожно касается локона,
Словно ищет ответ у давно отшумевшей беды.

И тогда между нами останется самое главное -
Не мужчина, не прошлое, ставшее пеплом давно,
А щемящее чувство, до боли живое и равное,
Что обеим судьбой было молча испить суждено.

Я смотрю поражённо на наши далёкие фото,
Где усталый фонарь над лицами льёт бирюзу,
И мне кажется вдруг: мы простили друг друга за что-то,
Раз сумели сквозь боль сохранить человечность свою.