Тени большой игры. Алиса в Зазеркалье

Она болела домом.

Не тем домом, где съёмная квартира в Измайлово с вечно капающим краном. И даже не тем, где мама, братья и собака на Кавказе. Она болела тем домом, которого никогда не существовало. Домом из детства, где всё было просто. Домом из сна, где никто не распинает девочек с красными нитками. Домом, в который можно вернуться, если пройти сквозь зеркало или упасть в кроличью нору.

Как Алиса из Страны чудес.

Та Алиса тоже падала. Долго. Сквозь темноту, сквозь шкафы с вареньем, сквозь чужие слёзы. А когда приземлялась — оказывалась в мире, где всё наоборот. Где кролики носят часы, а безумные шляпники пьют чай вечно. Где королевы кричат: «Отрубить голову!» — а никто не слушается.

Её, Алису Доджсон, никто не слушался тоже.

Королевы — настоящие, из новостей — кричали. Двухэтажные автобусы с английскими флагами преследовали. Люди с красными футболками и гербами Льва на спинах появлялись отовсюду, молчаливые, как стражи.

Но сегодня она решила выйти.

Несмотря на депрессию. Несмотря на то, что после лазарета её тело всё ещё помнило каждую капельницу, каждый укол, каждую ночь, когда она молилась непонятно кому — потому что в лазарете имени Зыкиной были иконы, но Алиса не знала, какой святой покровительствует девочкам, которых распинают за чужие пророчества.

Она надела старый свитер, джинсы, кеды. Красную нить не сняла — не снимала никогда. И вышла.

Нескучный сад встретил её холодным ветром и золотой листвой, которой не должно было быть в это время года, но она уже привыкла — время вокруг неё сломалось.

Друг ждал на скамейке.

Он был странный. Не первый знакомый, не француз с тюльпанами, не карлик из Лондона. Его Алиса встретила случайно, в очереди за хлебом, неделю назад. Он заговорил с ней — умно, едко, цитируя Канта и Гегеля. У него были острые глаза, редкие волосы, зачёсанные набок, и манера говорить так, будто он знает всё наперёд.

Он напоминал Берлиоза.

Того самого, из «Мастера и Маргариты», который на Патриарших прудах встретил Воланда и лишился головы за разговоры о том, что Бога нет.

— Алиса, — сказал он, не вставая. — Ты опоздала. Я думал, ты не придёшь.

— Пришла, — ответила она, садясь рядом. — Куда мне ещё идти?

Он усмехнулся, достал папиросу, закурил. Дым тянулся вверх, в промозглое московское небо.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал он без жалости. — Как будто тебя распинали. Ах да, тебя и распинали. Забыл.

— Не забыл, — тихо сказала Алиса. — Ты просто не придаёшь значения чужим страданиям.

— Потому что их не существует, — отрезал он. — Страдания — иллюзия. Как и Бог. Как и справедливость. Как и любовь, в которую ты так наивно веришь.

Алиса посмотрела на него. Ей хотелось встать и уйти. Но ноги не слушались. Она приросла к скамейке, как та Алиса из книги — когда выпила не то зелье и стала слишком большой для дома.

— Бога нет, — продолжал друг Берлиоза. — Есть только материя. Случайность. Хаос. Ты думаешь, что твоя красная нить что-то значит? Ничего она не значит. Ты думаешь, что пророчества из Израиля — это знак? Это просто текст. Буквы. Белый шум.

Он говорил красиво, гладко, убедительно. Как тот, кто давно продал душу — не дьяволу, а собственному уму. Алиса слушала, и внутри неё что-то сжималось.

— А если Бога нет, — спросила она, — тогда зачем меня распинали?

— Для порядка, — усмехнулся он. — Чтобы другим неповадно было.

Она отвернулась. Глаза защипало. Но она не заплакала — не при нём.

— Ты злой, — сказала она.

— Я реалист, — поправил он. — Мир — это джунгли. И ты, Алиса, не принцесса. Ты — добыча. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.

Он встал, отряхнул брюки, посмотрел на часы.

— Мне пора. А тебе совет: перестань читать Псалмы. Это не поможет.

Он ушёл. Быстро, сухо, не оглядываясь. Алиса осталась одна на скамейке.

Но Псалом 90 она знала наизусть.

Бабушка учила. Тихо, по вечерам, на Кавказе. Садилась на край кровати, брала Алису за руку и шептала:

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится... Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём...

Алиса закрыла глаза. Слова пришли сами:

— ...Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих...

Она открыла глаза.

Вдалеке, за деревьями Нескучного сада, остановился двухэтажный красный автобус. На его боку — флаг Англии и портрет короля. Рядом с автобусом стояли люди. Молчаливые. В красных футболках. На спинах — гербы Льва.

Лев смотрел на неё. Не угрожающе. Вопросительно. Как будто спрашивал: «Ну что, Алиса, наступишь — пожать будешь?»

Она встала со скамейки. Ноги слушались теперь.

— Я не боюсь, — сказала она тихо, но так, чтобы те, в красных футболках, услышали. — Потому что со мной Тот, Кто больше вас.

Она не знала, был ли это Бог Псалма 90. Или её собственный выдуманный король. Или просто отчаянная вера девочки, которой больше не на что надеяться.

Но она пошла. Не к автобусу. Не к людям со львами. А прочь, по аллее, к выходу из сада.

Спина прямая. Красная нить на левой руке горит.

А в голове — бабушкин голос:

— ...На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.

Алиса усмехнулась.

— Наступишь — пожинать будешь, — прошептала она. — Ну что ж. Я готова.

За спиной захлопнулась дверь автобуса. Люди в красных футболках не двинулись с места. Только смотрели вслед.

А Алиса шла. Не в Страну чудес — в свою собственную жизнь, где чудеса были такими же обыденными, как боль, и такими же необходимыми, как воздух.

Она вышла из Нескучного сада, подняла воротник свитера и поймала такси.

— В Измайлово, — сказала водителю.

— Домой? — спросил он.

Алиса посмотрела в окно. На двухэтажный автобус, оставшийся позади. На льва, который свернулся на чьей-то спине и ждал.

— Домой, — ответила она.

Но она уже не знала — куда это. В квартиру? На Кавказ? Или туда, где её не было, но очень хотелось оказаться.

— Господи, — прошептала она, — если Ты есть, дай мне знак.

Ничего не случилось. Только радио в такси заиграло старую песню. Алиса не поняла слов. Но почему-то заплакала. Легко, без боли. Как после долгой болезни, когда жар спадает и ты понимаешь: ты жив. Ещё жив.

А это уже победа.