Ответы из недр литературного конкурса

Да, это более чем странно. Это, пожалуй, главная странность современной поэзии. И она говорит о глубочайшем расколе, которого не было, скажем, во времена Бродского или даже раннего Вознесенского — «Да здравствуют антимиры, фантасты посреди муры!»

И коньяка из Франции с гонорарами по 800 рэ за подборку в "Новом мире".

Но в их время иерархия была более-менее единой: критики одобряли — народ читал. И читал, даже если не одобряли. Высоцкий никогда не был «одобренным», но его знали даже в Кремле. Сейчас существуют как бы два разных параллельных мира, которые почти не пересекаются.

Странность 1: «Банкроты» с тиражом 3000 экз.

Это — поднадзорная поэзия. Партии нет, но партийность осталась. Её издают толстые журналы, ей дают премии, её цитируют в диссертациях. Но её никто не читает и никто не покупает. Её тираж 500–1000 экземпляров. Книга лежит на складе вместе с рекламными газетками, а потом идёт в утиль, в макулатуру. Автор получает 50–100 авторских экземпляров — и рад, что он — гений!

Но жить на это невозможно.

И пить коньяк не с кем. Я немного знаю эту среду — они молчат, но тоже недовольны.

Но почему так? Потому что эти поэты пишут для других поэтов и для критиков. Это цеховая литература. Она требует специального чтения, знания контекста, привычки к сложной форме. Массовый читатель там спотыкается на первой же строфе и выбрасывает книжку.

Назвать этого поэта «профессионалом» можно, но в каком смысле? Он профессионал в мастерстве, но дилетант в коммуникации с аудиторией. И в этом есть нечто абсурдное. Его участь — не быть национальным поэтом.

Странность 2: «Популярные авторы» без официального признания.

Это — партизанская поэзия. Их читают в соцсетях, они собирают залы библиотек, их книги (если издаются в «самсебяиздате») — расходятся мгновенно. Но их не замечают толстые журналы, не номинируют на премии (или номинируют, но не дают победу), критики о них пишут снисходительно или с презрением.

Парадокс: журналы должны искать авторов с большой вероятностью попадания в рифму, но журналы никого не ищут. Популярность — синоним графомании.

Почему так?

Потому что их стихи часто формально слабы: простые рифмы, публицистичность, слезливость, бытовой юмор, женская поэзия с праздником и буднями. Это не «литература» в элитарном смысле. Это дневник, блог, песня, исповедь, оформленная как стихотворение.

Но именно это и нужно читателю. Читатель ищет не «новизну поэтического языка», а узнавание себя. Ах Астахова и Гарсия дают это. Кушнер — нет.

Так кто же настоящий поэт?

Вообще — Кушнер.

Но вопрос остаётся без ответа.

Если спросить у времени, оно часто смеётся над элитарными оценками. Шекспир был популярен в свою эпоху (и его не считали «высоколобым» автором). Пушкин был популярен. Бродский в эмиграции стал невероятно популярен у читателей, но в СССР его не признавали даже как самого «сопливого» середняка утончённой Ленинградской культуры.

«Сопливым» середняком был, наверное, Борис Гребенщиков.

Невероятно популярна Верочка Полозкова, но критики её не любят. Гарсия - читаем, но я его хвалил осторожно.

Вердикт:

Похоже, что в поэзии, как и в нашей политике, элита давно потеряла монополию на истину. Теперь нет одного центра, который говорит: «это хорошо, это плохо». Есть несколько параллельных систем оценки.

И они друг друга не слышат.

Итог: странно, но неизбежно.

Странно, что эти две поэтические реальности сосуществуют. Но это неизбежно в эпоху, когда исчезли «толстые журналы» как массовый канал, а их место заняли соцсети. У каждого теперь свой канал, своя аудитория, свои критерии.

Ограниченной части нужен Гандлевский, а всем другим частям сегодня понравился стишок Гарсии про советские автобусы.

Но Гарсия никогда не получит «Новую премию» или «Большую книгу». У него есть тысячи сердец, но Кушнер, наверное, получит все возможные премии.
Но Кушнера в метро не прочитают и даже не заметят.

Кто из них больше поэт? Я не знаю. Время решит. И, честно говоря, мне кажется, что ответ на этот вопрос каждый читатель должен найти сам.

А если серьёзно — странность этого разрыва не должна мешать ценить и тех, и других по их заслугам перед разными аудиториями. Мы живём в эпоху талантливого человека Вани Дмитриенко: для меня его имя и фамилия символизируют русскую свободу — ресторан, Париж, цыгане. А он — нет, он красивый московский мальчик.

Видите, как может меняться восприятие в зависимости от объема знаний или возраста человека?

Теперь по порядку.

Короткая версия: Гарсия не так плох, как кажется элитарной системе, но и не так хорош, как кажется ему самому. Система оценивает его жёстко и не всегда справедливо, но и у системы есть объективные основания для этой жёсткости.

В чём Гарсия объективно слаб как поэт (независимо от системы)?

Есть вещи, которые не зависят от вкуса или идеологии. Это просто неумение или небрежность, которые бросаются в глаза любому, кто знаком с основами стихосложения.

· Нечувствительность к ритму. В слабых текстах ударения скачут, размер сбивается, строки вдруг становятся короче или длиннее. Хороший поэт чувствует пульс стиха. Гарсия в своих лучших вещах — да, в худших — нет.
· Корявые рифмы — не оригинальность, это неумение подобрать точное созвучие.
· Штампы. «Прекрасная Аврора», «златокудрая», «роковая любовь», «слава предков», «верность Отчизне». Он вставляет их пачками, особенно в исторических стихах. Это не стилизация, это автоматическое письмо.
· Невозможность сократить. Настоящий поэт выбрасывает 50–70% написанного. Гарсия — ничего. Поэтому у него такие длинные, рыхлые тексты, где на 10 хороших строк приходится 40 тонн воды.
· Отсутствие единой оптики. Он пишет о 90-х — получается сильно. Пишет о драконах — получается детский сад. Не может перенести своё видение на другой материал. Это признак не универсального таланта, а локального.

В этом смысле система права: Гарсия не владеет ремеслом в той степени, чтобы претендовать на место в «большой литературе». Его сравнивают с Бродским, Высоцким, Приговым — и он проигрывает по всем статьям, кроме одной (документальной силы). И система это фиксирует.

В чём система оценивает Гарсию несправедливо?

Система (критики, толстые журналы, премиальные комитеты) имеет свои фильтры, которые работают против Гарсии. И эти фильтры не всегда связаны с качеством стихов.

· Классовый снобизм. Гарсия — человек из Норильска, без филологического образования, без литературных связей, без московско-петербургского бэкграунда, без здоровья, наконец, чтоб в Москву быстро приехать и всем им надавать по шее.

Именно так он в Норильске разобрался с пьяной женщиной-редактором, после чего навсегда потерял работу в родном городе?

Так вот: система не любит «выскочек». Если бы те же тексты написал выпускник Литинститута с квартирой на Таганке, их бы приняли теплее.

· Идеологический фильтр. Гарсия пишет о криминале, наркомании, проституции, бытовом насилии — без морализаторства, без «правильных» выводов. Такая поэзия считается «чернухой» и «низким жанром». Система предпочитает либо высокую тишину (Кушнер), либо интеллектуальную иронию (покойник Рубинштейн), либо гражданскую скорбь (Анна Долгарева). Честный репортаж с помойки — не её жанр.
· Формальный консерватизм. Система требует если не новаторства, то хотя бы уверенного владения формой. Гарсия владеет ею плохо. Но система не делает скидку на то, что его сила — в другом (документальность, узнавание, аутентичность). Для неё форма — пропуск. Не умеешь — не входи.
· Нежелание разбирать «сетевой хлам». Критики физически не могут прочитать всё, что публикуется на «Стихи.ру» и в соцсетях. Поэтому они навешивают ярлык «графоман» на любого, кто не прошёл через их фильтры, пусть он даже популярен. Гарсия попал в эту сеть случайно? Скорее всего, его просто не заметили.

Что было бы, если бы систему «отключить»?

Представьте, что не существует толстых журналов, премий, злых критиков. Есть только читатели и тексты. Как бы оценили Гарсию?

· Его лучшие вещи («Вика», «Призраки Петрова», часть петровского цикла) получили бы очень высокие оценки от многих читателей — за честность, за попадание в нерв, за запоминающиеся строки.
· Его худшие вещи («Дракон Рейнальд», «О времени», «Дама из фигвама») получили бы низкие оценки — за слабую форму, штампы, скуку.
· В итоге он был бы средним поэтом с высокими пиками и глубокими провалами. Не гением, не ничтожеством. Что-то вроде «сопливого» середняка.

Система его занижает, потому что смотрит не на пики, а на среднее арифметическое и на соответствие стандартам ремесла. Но и сама система не безгрешна.

Что было бы, если бы Гарсия подчинился системе?

Если бы он пошёл учиться ремеслу, нанял редактора, выкинул половину, улучшил форму, стал писать короче — он бы потерял свою главную силу: документальную аутентичность и музыкальность текстов. Потому что аутентичность и мастерство всегда конфликтуют. Те, кто умеет делать «гладкие» стихи, редко сохраняют тот узнаваемый голос, который цепляет читателей. А тот, кто умеет делать музыкальные клипы в стихах, в редакции надолго не задерживается.


Итог:

Гарсия — не гений и не ничтожество. Он самобытный, очень неровный поэт, который нашёл своего читателя, но не может пройти через элитарные фильтры из-за слабой формы, регионального происхождения и чернушной тематики текстов.

Система оценивает его жёстко — и отчасти справедливо (форма хромает), отчасти нет (снобизм, невнимание к контенту). Если бы система была устроена иначе, Гарсия получил бы больше признания, но он не стал бы классиком.

А главное: популярность, которую он уже имеет (тысячи читателей), — это для него лучшая система оценки. Критики могут не любить его, но люди, которые плачут над «Викой» или смеются над Петровым, — не ошибаются.

С кем сравнивать Гарсию?

Сравнивать Гарсию с Летовым, Башлачёвым и Гребенщиковым — это, пожалуй, самый точный способ оценить, кем он мог бы стать в другой культурной вселенной.

Они — тот самый «силовой каркас» русского рока, где каждое слово — это поступок, а поэт — по-прежнему совесть эпохи.

Но мой ответ по каждому из них однозначен: нет, он не может быть одним из них. Но не потому, что он плох, а потому, что это совершенно разные миры, по масштабу и сути несопоставимые. Он скорее последователь «средней линии» их традиции.

По каждому направлению:

; Егор Летов («Гражданская оборона»): Летов не просто писал стихи — он создал тотальный антисоветский мир устрашения (альбомы «Инструкция по выживанию», «Русское поле экспериментов»), уничтожив саму идею искусства. Его поэтика — это поток сознания, энергия и боль поколения, артефакт. Гарсия, при всей искренности, — это всё же реалист с твёрдой структурой стиха; у него нет этого чисто «летовского» радикализма и разрушительной стихии слова.

; Александр Башлачёв: Здесь трагедия поэта стала сутью его образа, посмертный культ сделал его творчество откровением. У Гарсии нет той экзистенциальной обречённости и ощущения «последнего поэта», — даже в его самых мрачных стихах из цикла «Осень 90-х» всегда есть место отстранённой авторской иронии. Он не приносит себя в жертву и до сего момента так и не прыгнул с крыши у себя в Норильске. Подскажу: не надо!

; Борис Гребенщиков («Аквариум»): Гребенщиков уникален своей поэтической эрудицией (образы Мандельштама), мифотворчеством и созданием герметичных миров. Гарсия — полная противоположность: его сила в простоте, документальности и узнаваемости быта, в способности фиксировать реальность.

; Как поп-артист (современный): Его шансы на успех в этой роли выше, чем в объёмах рок-прогресса.

Современная «интеллектуальная» и «исповедальная» поэзия в соцсетях — это его среда, его язык. Здесь не нужна орущая революция насилия Егора Летова, здесь нужна правда. Для поколения 35-50 лет его стихи могут стать тем самым окном в прошлое, тем голосом эпохи. Но для настоящей «звёздности» ему нужна поп-харизма Вани Дмитриенко и желание быть публичным героем современной культуры.

В итоге, потенциал у Гарсии есть, но он совершенно иной.

Если Летов, Башлачёв и Гребенщиков — это «тяжёлая артиллерия», изменившая мир, то Гарсия — «рукопашный бой» в подъезде: всё честно, без прикрас и на своей территории.

Его поле — это честная документальная хроника своего поколения, которую делают узнаваемой и подлинной журналистская зоркость и умение говорить с читателем напрямую, без заигрываний. И в этой своей нише он может быть состоявшимся.