прочесть классиков по-одесски

И это были не классики, скажу я вам, это были золотые слитки, засыпанные пылью на полках у Шлоймы-книжника. Но разве у Одессы есть время читать? Одесса бежит, Одесса торопится на Молдаванку, потому что стрелки на часах Бенциона свистят, как нагайка пристава. Часики идут, Беня, и они не умеют лгать, в отличие от твоих накладных.
— Послушай меня, Беня, — сказал тогда Фроим Грач, и его единственный глаз был мрачен, как подвал на Госпитальной. — У этих старых писателей внутри горело такое пламя, что от него можно было прикуривать анархистские бомбы. Любой из нас, если бы у него забрали его долю, взял бы топор, как Герцен, и пошел бы крушить жандармов, пока у них пуговицы от мундиров не посыпались бы на мостовую.
Но мы сидим в трактире, мы пьем это дешевое пиво, которое пахнет конской мочой, и на наших лицах нет той благородной злости. Нам скучно, Беня. Мы томимся сомнениями, как лавочник перед погромом. И каждый из нас, забившись в угол у Коли Рабиновича, нудно и долго, точно два старых кастрата — Тургенев и Гончаров, — препирается с собственной тенью за мелкую монету, которой у него никогда не было.
Беня Крик приехал к Шлойме-книжнику в третий час дня, когда солнце над Молдаванкой плавилось, как жир на сковороде. Налетчики сидели на дрожках, завернутые в шелковые шарфы, и лошади их пахнули английским лаком и порохом.
— Шлойма, — сказал Король, не слезая с козел, и на его пальце блеснул перстень, отнятый у румынского барона. — Мое сердце болит за культуру. Дай мне тех классиков, от которых у Герцена горели подошвы. Одесса должна знать, за что порядочные люди портили бумагу.
Шлойма, маленький, как засушенная смоква, вынес три тома в кожаных переплетах, пахнущих казематом и вечностью. Это были Тургенев, Гончаров и Толстой, граф, который умел писать за жизнь так, будто он сам держал все притоны на Комитетской.
Беня увез книги на дачу у Ланжерона. Два дня Молдаванка замерла. Налетчики не грабили цеховиков, проститутки на Ямской плакали без дела, а Савка Буцис ходил трезвый, потому что Король читал.
На третий день Беня вернулся в трактир к Коле Рабиновичу. Лицо его было белым, как госпитальная простыня, а глаза горели сухим, аристократическим бешенством. Он хлопнул томом Тургенева по мраморному столу так, что пивные кружки подпрыгнули до потолка.
— Это не литература, Фроим, — тихо сказал Беня, и в трактире стало слышно, как муха бьется о засиженное стекло. — Это грабеж среди белого дня без нагана. Этот Базаров… он имел внутри столько пороха, чтобы взорвать всю жандармерию от Одессы до Питера, а они заставили его умереть от копеечного пореза! А Обломов? Человек имел миллионное состояние, лежал на диване и позволил какому-то немцу Штольцу забрать его бабу и его покой! Если бы Штольц пришел на Молдаванку, мои ребята сделали бы ему такое обрезание, что он забыл бы свою немечину!
Беня повернулся к Савке Буцису, который дрожал у стойки.
— Слушай мою команду, Савка. Мы перепишем этих классиков по-нашему, по-одесски. Завтра ты берешь ребят, вы едете в типографию Фельдмана и печатаете новый тираж. У нас Базаров не умрет от тифа. У нас Базаров купит пулемет «Максим», заберет Одинцову и уедет с ней в Аргентину крутить дела. А Обломову мы выставим счет за аренду дивана, снимем с него халат и заставим держать кассу в нашем банке. Потому что классики, Савка, не должны нудно препираться с собой. Они должны брать жизнь за горло, как это делает Беня Крик!
И Одесса в ту ночь не спала, потому что налетчики с Молдаванки при свете факелов правили мировую литературу, и пуговицы на мундирах жандармов снова были в большой опасности.