Глава 3. Архив. Дело морского пехотинца

Минск. 1993 год

Я никогда не думал, что поеду в Минск. Честно говоря, раньше я с трудом нашел бы его на карте. Беларусь. Белая Русь. Одно название чего стоит — звучит как сорт водки, которую пьешь, когда все остальное кончилось. Но именно туда, в этот плоский город, меня привел призрак.

Два года назад, в 2005-м, я сидел в этом же кресле и смотрел новости. Показывали очередную годовщину убийства Кеннеди, и на экране мелькнуло его лицо — худое, бледное, с этой кривой ухмылкой, которая всегда казалась мне похожей на ухмылку ребенка, раздавившего жука и еще не понимающего, что тот мертв. Освальд. Человек, который изменил ход американской истории одним нажатием пальца. Или не он? Или не один? Все эти теории заговора, комиссия Уоррена, мафия, кубинцы, ЦРУ... Меня всегда тошнило от этой конспирологической каши. Но в тот вечер, глядя на его лицо, я вдруг понял: мне плевать, кто стрелял из травяного холмика. Мне интересен он сам. Кролик Оззи. Этот мальчишка, этот перебежчик, этот неудачник, который хотел, чтобы мир наконец обратил на него внимание.

Я позвонил Ларри Шиллеру на следующее утро. Ларри — мой соавтор, мой Санчо Панса, мой неутомимый добытчик фактов. Я сказал: «Ларри, мы едем в Минск». Он спросил: «Зачем?» Я ответил: «Потому что Освальд жил там почти три года. Потому что там его приняли, дали работу, квартиру, жену. Потому что там он стал тем человеком, который вернулся в Америку с карабином в чемодане. И никто, ни один сукин сын, не удосужился как следует покопаться в его минской жизни. Этим сукиным сыном буду я».

В январе 1993-го мы приземлились в аэропорту «Минск-2». Советского Союза уже не существовало — он развалился год назад, как гнилой орех, оставив после себя скорлупу независимых республик и всеобщее похмелье. Минск выглядел так, будто его забыли выключить из розетки: серые панельные дома, очереди у пустых магазинов, люди в одинаковых пальто, спешащие по своим делам с тем особенным выражением лиц, которое вырабатывается у тех, кто всю жизнь простоял в очередях.

Нас встретил Станислав Шушкевич — председатель Верховного Совета, интеллигентный физик. Он выглядел так, будто сам не верил, что стал президентом. Он говорил по-английски с мягким акцентом, курил дешевые сигареты и смотрел на меня с любопытством, словно я был экспонатом из другого мира. «Господин Мейлер, — сказал он, пожимая мне руку, — мы рады, что вы интересуетесь нашим Освальдом. Для нас он был простым парнем. Студент, рабочий, муж... Мы и не думали, что через три года он станет известен на весь мир».

«Никто не думал», — сказал я про себя. В этом-то и дело. Никто никогда не думает.

Архив КГБ располагался в угрюмом здании на улице, которую переименовывали тринадцать раз — тогда он еще назывался проспектом Франциска Скорины, но минчане по привычке звали его Ленинским. Внутри пахло смесью мастики для полов, табака и вечности. Нам выделили комнату с металлическими стеллажами и стол, заваленный папками. Досье на Освальда было пухлым, как Библия. Белорусский КГБ следил за ним два с половиной года — с того самого дня в октябре 1959-го, когда он появился в Москве и заявил, что хочет остаться в СССР.

Во время службы в морской пехоте Освальда называли «Кролик Оззи», как мультперсонажа, а иногда «Освальдскович» из-за его просоветских взглядов. Он трижды попадал под трибунал. В третий раз за то, что во время ночного караула на Филиппинах он, по непонятным причинам, выстрелил из винтовки в джунгли.

Я открыл первую папку. Внутри лежали фотографии. Освальд на Красной площади. Освальд в гостинице «Метрополь». Освальд в Минске, на заводе «Горизонт», в спецовке радиомонтажника. Его лицо было везде одинаковым — настороженным, замкнутым, но с той самой тенью улыбки, которая говорила: я знаю что-то, чего не знаете вы.

Я открыл первую папку. Внутри лежали фотографии. Освальд на Красной площади. Освальд в гостинице «Метрополь». Освальд в Минске, на заводе «Горизонт», в спецовке радиомонтажника. Его лицо было везде одинаковым — настороженным, замкнутым, но с той самой тенью улыбки, которая говорила: я знаю что-то, чего не знаете вы.

«Они следили за каждым его шагом, — сказал Ларри, перебирая страницы. — Каждая встреча, каждый разговор, каждая выпитая рюмка водки... Это не наблюдение, это роман».

И Ларри был прав. Читая эти донесения, я чувствовал, как внутри меня закипает старая писательская лихорадка. Освальд, этот двадцатилетний мальчишка из Техаса, оказался в Минске, как рыба, выброшенная на берег. Он не говорил по-русски. У него не было денег. Он перерезал себе вены в московской гостинице, когда ему отказали в убежище, — классический жест отчаяния...

Его отправили в Минск, от греха подальше. Дали комнату в общежитии, работу на радиозаводе, зарплату в семьдесят рублей. Он ходил в кино, читал Маркса, учил русский. Он встретил девушку из Ленинграда с глазами цвета балтийского неба. И КГБ записывало все это с дотошностью, которой позавидовал бы Флобер.

Две недели мы с Ларри провели в этом архиве, выходя только поесть и поспать. Мы нашли протоколы допросов Освальда. Мы нашли отчеты о его друзьях, его любовницах, его пьяных ссорах. Мы нашли даже фотографию его белорусской охоты — он стоит с ружьем, улыбается, а вокруг березы и снег. Черт побери, он был почти счастлив в своем добровольном изгнании.

Но чем больше я читал, тем яснее понимал: он не был счастлив. Он был пуст. Та же пустота, которую я увидел в глазах Гитлера в моем воображаемом бункере. Пустота, которая ждет, когда ее заполнят великой идеей. Только Гитлер заполнил ее ненавистью, а Освальд — своей фантазией о марксизме. Он был плохим коммунистом, плохим мужем, плохим работником. Единственное, в чем он преуспел, — это в роли жертвы. И когда мир не оценил его жертву, он решил стать палачом.

И я тогда понял: он убил Кеннеди не из политических убеждений. Он убил его, потому что хотел стать кем-то вроде Кеннеди. Потому что в этом мире есть только два способа прославиться: создать великое или уничтожить великое. Освальд не умел создавать. Он умел стрелять.

Мы вышли на улицу и закурили. Морозный воздух обжег легкие. Ларри что-то говорил о планах на завтра, о встрече с бывшими сослуживцами Освальда по заводу, о женщине, которая утверждала, что была его любовницей. Я слушал вполуха. В моей голове уже складывались первые строки будущей книги.

«Освальд, — написал я в тот вечер в гостиничном номере, — был тенью, которая мечтала стать телом. Он провел годы, пытаясь найти среду, которая придала бы смысл его существованию. Он перепробовал марксизм, Советский Союз, Кубу — ничто не подошло. И тогда он выбрал последний доступный ему вариант: он решил стать убийцей американского президента. Потому что в Америке, в этой проклятой, благословенной Америке, даже неудачник может войти в историю, если у него есть карабин и решимость спустить курок».

Это была неправда. Вернее, не вся правда. Я знал, что Освальд — не просто неудачник с карабином. Он был зеркалом... Он отражал все страхи, всю паранойю, все противоречия холодной войны. Он был американцем, который предал Америку, чтобы стать коммунистом, но не стал своим и в СССР. Он был человеком без родины, без идеологии, без любви. Он был пустотой. А она, как известно, рождает чудовищ.

В Минске я впервые понял, что значит быть никем. Потому что я, Норман Мейлер, всегда хотел быть всем. Я хотел написать великий роман, я хотел стать чемпионом, я хотел, чтобы мое имя гремело, как имя Хемингуэя, как имя Мухаммеда Али. Освальд хотел того же. Но ему не дали. Ему не дали даже нормальной биографии — он остался загадкой, американской загадкой, которую я пытался разгадать.

И когда я наконец сел писать книгу, я понял, что пишу ее не о морском пехотинце Освальде. Я пишу ее о себе. О том, как легко стать никем и как трудно остаться человеком. О том, как близко мы все подходим к краю, за которым начинается тьма. О том, что убийца президента — это не монстр. Это сосед. Это парень из очереди. Это тихий мальчик с кривой ухмылкой.

Именно поэтому я назвал книгу «История Освальда: американская загадка». Не разгадка. Загадка. Потому что разгадать его до конца я так и не смог. Но каждая страница этой книги была шагом в пустоту, и я благодарен Минску за то, что он позволил мне этот шаг сделать.

Теперь, в 2007-м, я смотрю на эту книгу, стоящую на полке, и думаю: а что, если Освальд был прав? Что, если единственный способ что-то изменить в этом мире — это нажать на курок? Нет. Я качаю головой. Освальд ошибался. Изменить мир можно только словами. Даже если эти слова никто не прочтет.

...Место действия: тускло освещенная комната. За обычным столом сидит Освальд — нервный, настороженный молодой человек с бегающим взглядом. Напротив него сижу я — грузный, седовласый мужчина с повадками опытного боксера. На столе между нами — микрокассетный диктофон и разрозненные листы ксерокопий документов.

МЕЙЛЕР (включая диктофон): Итак, Ли. Давай начистоту. Я просидел в Минске шесть месяцев, перерыл кучу документов из архивов КГБ, опросил твоих друзей, твоих женщин. Я пытаюсь понять не просто «кто убил Кеннеди», а кем ты был, Ли. Кто ты, черт возьми, такой?

ОСВАЛЬД (усмехаясь): Я — единственный честный американец, который понял, что вся ваша демократия — прогнивший капиталистический фарс. Я думал, что вы, писатель левого толка, должны это понимать.

МЕЙЛЕР: Я понимаю левые идеи, парень. Но ты не просто марксист. Я бы сказал, ты — нигилист, который лжет даже самому себе. Ты был искренним в своей вере, но твоя идеология была лишь инструментом, чтобы раскачать мир, чтобы создать нечто лучшее, чем капитализм или советский коммунизм по отдельности. И все же твои товарищи по морской пехоте не зря звали тебя кроликом — ты и им казался просто чудаком, а не бойцом.

ОСВАЛЬД (зло): Они были тупицами! Как и все. Я читал «Капитал», когда они играли в карты. Я бежал в Советский Союз, чтобы найти новый мир!

МЕЙЛЕР: И ты нашел его в Минске... Где, согласно отчетам, которые я лично держал в руках, ты так же тосковал, как и везде. Твое бегство в СССР — разве это не было тем же бегством от матери, от серости Нового Орлеана? От нищеты и детского дома?

ОСВАЛЬД: А вы бы не бежали? Вся моя жизнь была борьбой за глоток воздуха. Я хотел доказать, что я не пустое место.

МЕЙЛЕР: Вот оно. Ключевое слово. «Доказать». Ты всю жизнь боялся стать ничтожеством. Но истина в том, Ли, что Америка не может смириться с абсурдом: как такая мелкая, жалкая фигура, как ты — асоциальный неудачник, — могла убить великого президента? Чтобы спасти нацию от этого ужаса, я решил возвысить тебя до уровня трагического героя. В моей книге ты — американский Раскольников, ницшеанский сверхчеловек по ту сторону добра и зла, который поверил, что убийство президента — это его личная историческая миссия.

ОСВАЛЬД (заинтересованно подавшись вперед): Раскольников... Это интересно. Ницше. Сверхчеловек... Но я не псих. Я просто посчитал, что мир станет лучше, если убрать Кеннеди. Как и Гитлер — человек, предназначенный для величия вопреки всему.

МЕЙЛЕР (кивая): Да, я знаю. Но не льсти себе... Ты не был сверхчеловеком, ты был домашним тираном. Ты бил свою жену Марину. Ты был патологическим лжецом, параноиком и к тому же на удивление никчемным любовником. Твоя мать купала тебя до двенадцати лет — это как-то не вяжется с образом ницшеанского героя.

ОСВАЛЬД (вспыхнув): Это грязные сплетни! Да, я был жесток с женой, я кричал, но я и любил ее. Я был сложным. Вы сами сказали... Я верил в абсолютную личную свободу и в то, что смогу изменить ход вещей в одиночку.

МЕЙЛЕР (задумчиво): В одиночку... Вот тут и кроется главная тайна. Я на семьдесят пять процентов уверен, что в Далласе ты нажал на спусковой крючок один, без реальных сообщников. Но не превратила ли тебя сама система — ЦРУ или ФБР, с которыми ты заигрывал, — в пешку? Не был ли ты «провокатором», ведущим двойную игру с американской и советской разведками, который в решающий момент решил, что он — главный режиссер?

ОСВАЛЬД: Я и есть главный. Я не пешка. Я — «джокер» истории. Может, и были другие, но я ничего о них не знал. Я действовал сам. Мое имя запомнят навсегда. Я вырвался из безвестности.

Мейлер (мрачно усмехаясь): Да, запомнили. Но тебя тут же застрелили в прямом эфире, как бешеную собаку. Ирония в том, Ли, что своим выстрелом ты создал не утопию, а бесконечный хаос теорий заговора. Но... (выключает диктофон) ... как писатель, я благодарен тебе. Ты подарил мне сюжет, который превосходит любой вымысел. Как я сказал в интервью «Шпигелю», господь пишет романы лучше любого романиста. Ты — самое американское из всех трагических недоразумений.

ОСВАЛЬД (тихо, глядя в пустоту): Я всего лишь хотел, чтобы мир стал лучше. И чтобы меня наконец услышали.

МЕЙЛЕР (поднимаясь): Вот именно. Ты так хотел быть услышанным, что тебя теперь слушает эхо вечности. Ты добился своего.

Занавес.