Егерь обнаружил в тайге деревню

Егерь обнаружил в тайге деревню, где живут только женщины, за которыми регулярно приезжают работорговцы (часть 1)

Автор: В. Панченко.

Меня зовут Виктор Андреевич Соколов. Мне 48 лет, и если вы откроете карту восточных Саян, ткнете пальцем в самое глухое, непроходимое пятно зеленой тайги, то, скорее всего, все равно промахнетесь мимо того места, где я сейчас нахожусь. Я работаю егерем.
Звучит романтично, правда? Костер, гитара, природа. Забудьте. Здесь, на самом дальнем кордоне, куда вертолет залетает раз в три месяца, и то, если пилоты не с похмелья и погода позволяет, никакой романтикой и не пахнет. Я живу один, без собаки, без напарника, без интернета и без связи с внешним миром. Вокруг только кедры, медведи и тишина, от которой с непривычки можно полезть в петлю. И знаете, что самое смешное? Это именно то, о чем я мечтал. Нет, я не чокнутый отшельник, по крайней мере, не был им раньше.
Еще полтора года назад я был успешным, уверенным в себе мужиком. Жил в Красноярске. У меня был свой автосервис: двенадцать подъемников, очередь из иномарок на месяц вперед, бригада толковых парней. Дома ждала жена, Лена. Красавица, умница. Квартира в новостройке, планы отправить дочь Катю в престижный вуз, мечты о домике у озера. Господи, каким же я был наивным и слепым. Моя жизнь, эта красивая картинка с глянцевой обложки, рассыпалась в прах в 2022 году. Сначала локдауны подкосили выручку, потом цены на запчасти взлетели в космос, клиенты начали экономить, а вот банк, где я брал кредит на расширение, экономить на мне не собирался.
Долги росли как снежный ком. Я перестал спать, начал огрызаться на Лену, и тут на сцене появился он, Борис Волков. В городе его знали под кличкой Бизон, и поверьте, это погоняло ему дали не за красивые глаза. Здоровенный амбал, шея толще моей головы, шрам через все лицо — память о лихих девяностых, и неизменная золотая цепь, которой можно было якорить небольшую яхту.
Бизон пришел ко мне сам, вежливый такой, улыбчивый, сказал, что хочет партнерства. Схема простая: его ребята пригоняют тачки на обслуживание, а я получаю крышу и беспроцентный заем на покрытие долгов перед банком. По-дружески, так сказать. Я был в отчаянии. Банк грозил судом, Лена пилила каждый вечер, и я ухватился за это предложение, как утопающий за соломинку. Подписал какие-то бумаги, даже не читая мелкий шрифт. Бизон жал мне руку, его ладонь была горячей и влажной, и мне тогда показалось, что я спасен.
Прошло восемь месяцев. Дружба закончилась в один день. Бизон приехал в офис, швырнул мне на стол папку и с той же мерзкой улыбочкой объявил:
— Я должен ему семь миллионов плюс проценты. Итого девять.
— Какие девять, Боря? — опешил я. — Мы же договаривались...
— Договаривались мы, Витя, о дружбе, — перебил он, разглядывая свои ногти. — А бизнес есть бизнес. Ты бумаги подписал?
— Подписал.
— Срок вышел. У тебя два месяца.
Я бросился к юристам, те посмотрели документы и только руками развели. Подпись моя, все оформлено нотариально. Оказалось, я подписал не договор займа, а фактически дарственную на свою жизнь. Можно было судиться, но мне намекнули: Бизон таких сутяжников обычно закапывает в лесополосе. Буквально.
Лена узнала обо всем первой. Она не стала устраивать истерик, просто молча собрала вещи, забрала Катю и уехала к матери в Новосибирск. На прощание бросила:
— Ты сам виноват, Витя. Я не хочу, чтобы дочь видела, как тебя будут ломать.
Может, она была права.
Через неделю ко мне в сервис зашли трое. Молодые, спортивные, с пустыми глазами бойцовых псов. Они не били меня, нет. Просто объяснили популярно: или деньги, или сначала мне сломают пальцы, потом кисти, потом локти. Дали три дня на размышление. Я не стал ждать. Той же ночью я собрал рюкзак, взял только самое необходимое — нож, спички, теплые вещи. Бросил квартиру, сервис, все, что строил двадцать лет.
На попутках добрался до Иркутска, оттуда до глухого райцентра. Там, в управлении охотхозяйства, старый бурят Бато Дамдинович искал дурака на должность егеря на самый дальний кордон. Желающих не было уже два года. Бато посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, ничего не спросил про мое прошлое, только хмыкнул. Тайга, однако, всех лечит. И всех прячет. Но только тех, кто ее уважает. Мне выдали старый карабин, патроны, рацию, которая ловит сигнал по праздникам, и отправили в избушку за сто двадцать километров от ближайшего жилья.
Первые три месяца я сходил с ума. Каждый хруст ветки казался шагами убийц Бизона. Мне снилось его лицо, этот шрам, эта жабья улыбка. Я просыпался в холодном поту, хватаясь за карабин. Но потом... Потом отпустило. Тайга и правда лечит. Я научился читать лес, как открытую книгу. Научился колоть дрова так, чтобы не уставать, ставить силки на зайца, чувствовать перемену погоды по запаху ветра. Одиночество стало моим щитом. Я поверил, что Бизон остался в другой жизни, что здесь, на краю света, он меня никогда не найдет. Я ошибался. Прошлое умеет ждать.
В тот день, в начале октября, я делал обход западного периметра. Места там дикие, буреломы, осыпи, мрачные распадки, куда даже солнце заглядывает редко. Я уже собирался поворачивать назад к зимовью, когда заметил ее. Тропу. Сначала я подумал: звериное. Медведь прошел или лось, но пригляделся и похолодел. Следы были человеческие. Узкие, глубокие, явно от хороших кожаных сапог. И что самое странное, тропа не была заросшей. Кто-то ходил здесь регулярно. Но кто? Браконьеры? Геологи? Мой участок граничит с непроходимыми болотами и скалами. Здесь никого быть не должно.
Любопытство — опасная штука, но страх я уже потерял. Глянул на солнце, до заката часов пять, успею. И я пошел по следу. Тропа была проложена грамотно, с умом. Она петляла между сопок, обходила топкие места, ныряла в низины. Тот, кто ее топтал, знал эти места лучше меня.
Я шел часа три, пока не выбрался на высокий скалистый гребень. То, что я увидел внизу, заставило меня протереть глаза. Я ожидал увидеть лагерь браконьеров, может, заимку староверов на пару домов, но внизу, в уютной долине, скрытой от ветров высокими хребтами, лежала настоящая деревня. Два десятка крепких домов, потемневших от времени. Дымок из труб поднимался столбами в безветренное небо. Ухоженные огороды, колодец с воротом, баньки у узкой речушки. Я стоял и смотрел, чувствуя, как пересыхает в горле. Это было невозможно. Я изучил все карты. Там пустота, белое пятно. Ни в одних документах, ни в одной сводке эта деревня не числилась. А она была. Живая. Настоящая.
Я начал спускаться, ноги сами несли меня вниз, к людям. Я так отвык от вида человеческого жилья, что забыл об осторожности. Меня заметили, когда до крайнего дома оставалось метров сто. У колодца стояла женщина, немолодая, в телогрейке и платке. Она крутила ворот, поднимая ведро, но вдруг замерла, подняла голову, увидела меня. Я ожидал вопроса «Кто ты?» или крика «Мужик идет!». Но она закричала иначе. Это был не крик приветствия и даже не совсем крик страха. Это был сигнал. Высокий пронзительный вой, от которого мороз по коже.
На этот звук из домов начали высыпать люди. Хлопали двери, скрипели калитки. Они бежали ко мне, окружая полукругом. Я остановился, медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Карабин висел за спиной.
— Я не причиню вреда! — крикнул я. — Я егерь!
Они стояли в десяти шагах. Десять, пятнадцать, двадцать человек. И тут до меня дошло. Я смотрел на лица, переводил взгляд с одной фигуры на другую, и мой мозг отказывался верить. Старухи в платках, крепкие женщины средних лет с суровыми лицами, юные девушки с косами, девочки-подростки. Ни одного мужчины. Ни одного старика, ни одного парня, даже мальчишек не было. Только женщины. Они смотрели на меня, как на пришельца из космоса. В их глазах читался дикий коктейль из ужаса, недоверия и жадного, болезненного любопытства. Одна девушка, совсем молоденькая, лет двадцати, вдруг сделала шаг вперед. Ее глаза были огромными, как блюдца. Она протянула руку, словно хотела потрогать меня, убедиться, что я не галлюцинация.
— Он настоящий, — прошептала она в тишине. — Теплый.
— А ну назад, Настя! — рявкнул властный голос. Толпа расступилась.
Вперед вышла пожилая женщина с прямой спиной и взглядом, которым можно было гнуть гвозди. Это была Марья Игнатьевна, как я узнал позже. Она окинула меня с ног до головы, задержала взгляд на карабине.
— Кто таков будешь? — спросила она. — И зачем пришел в мертвую падь?
— Соколов, — ответил я хрипло. — Виктор Андреевич. И, кажется, я заблудился.
Марья Игнатьевна усмехнулась. Криво так, недобро.
— Заблудился, говоришь? Ну, заходи, раз пришел. Только учти, Соколов, вход сюда рубль, а выход... Выхода может и не быть.
***
Я сижу в центре избы, которая пахнет сушеными травами, старым деревом и страхом. Вокруг меня кольцо. Плотное такое кольцо из женщин всех возрастов. От семилетних девчушек с чумазыми носами до древних старух, чьи лица напоминают печеные яблоки. Я чувствовал себя экспонатом в музее, или, точнее, зверушкой в зоопарке. Знаете, как дети смотрят на льва через стекло? Смесь восторга и ужаса, а вдруг прыгнет. Только стекла между нами не было. Марья Игнатьевна, та самая железная леди в телогрейке, разогнала толпу одним взглядом.
— А ну, брысь отседова! Чего уставились? Мужика не видели?
— Не видели, — пискнула какая-то девчонка из заднего ряда, но тут же получила подзатыльник и убежала.
Мы остались втроем. Я, Марья Игнатьевна и тяжелая давящая тишина. Она налила мне чаю, черный, густой, пахнет зверобоем и дымом. Я сделал глоток, чтобы хоть чем-то занять руки. Руки дрожали, не от холода, а от адреналина.
— Спрашивай, Соколов, — сказала она, садясь напротив и сверля меня глазами. — Вижу, у тебя вопросов больше, чем блох у дворовой собаки.
— Где я? — начал я с главного. — На картах здесь пустота, болота и скалы.
— На картах... — она криво усмехнулась. — Мы тут с тридцатых годов живем, дед мой сюда семью привел, когда раскулачивали. Бежал от расстрела, нашел эту долину, спрятался. Потом другие подтянулись, беглые, ссыльные, лишние люди. Жили тихо, никого не трогали и нас не трогали. Власти про нас забыли, а мы и не напоминали.
Я слушал и верил. В России такое бывает. Отойди от федеральной трассы на сто километров и попадешь в девятнадцатый век. Но меня мучил другой вопрос, тот самый, который вертелся на языке с первой минуты.
— Марья Игнатьевна, — я поставил кружку на стол. — Я видел детей, видел молодых девушек. Но я не видел ни одного мужчины. Где они? На охоте? На вахте?
Старуха помрачнела. Лицо ее стало серым, как зола в печи. Она помолчала, глядя в окно, где сгущались октябрьские сумерки.
— Тридцать лет назад, — сказала она тихо, — наши мужики ушли на дальнюю вырубку. Была сухая осень, как сейчас. Лесной пожар окружил их в распадке. Никто не вернулся. Все погибли разом. Отцы, мужья, сыновья.
— Тридцать лет... — я быстро прикинул в уме. — Подождите, если мужчин не стало тридцать лет назад, откуда взялась Настя? Ей же лет двадцать, не больше. И вон та девчушка с косичками. Ей от силы десять.
Марья Игнатьевна посмотрела на меня тяжелым взглядом. В этом взгляде была такая житейская мудрость пополам с цинизмом, что мне стало не по себе.
— Тайга большая, Виктор Андреевич, а бабы живые. Нам выживать надо было, кровь обновлять.
— И как? — спросил я, уже догадываясь об ответе.
— Люди иногда забредают. Геологи заблудившиеся, беглые каторжники, охотники лихие.
— И что с ними становилось?
— Кого-то привечали ненадолго, ради дела. Накормим, обогреем, в баньке помоем. — Она усмехнулась, но глаза оставались холодными. — А потом они уходили или тайга их забирала. Своих мужей у нас не было, пришлые они, временные. Сделали дело и исчезли.
Вот это поворот, да? Представьте себе, матриархат посреди сибирской глуши. Амазонки местного разлива. Используют мужчин как племенной материал и живут дальше. Звучит как сюжет для дешевого романа, но глядя на их суровые лица, на мозолистые руки, я понимал: это не романтика, это жестокая борьба за выживание.
— Значит, полная изоляция — это миф? — спросил я.
— Был миф, — отрезала она. — Пока пять лет назад нас не нашли эти.
Тон ее голоса изменился. Если раньше в нем была грусть и твердость, то теперь проскользнул страх. Липкий животный страх.
— Кто эти?
Она наклонилась ко мне через стол.
— Бандиты. Приехали на двух машинах, пробили дорогу через старую просеку. Мы думали охотники, вышли встречать. А они... — Марья Игнатьевна сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Что они делают?
— Что хотят, то и делают. Приезжают раз в несколько месяцев. Привозят водку, жрут, орут, стреляют по банкам. А потом... потом выбирают девок.
— Выбирают? — у меня похолодело внутри.
— Трое уже увезли. Молодых, красивых. Сказали «на работу в город». Ни одна не вернулась. Ни весточки, ничего. Живы ли — не знаем. А Настеньку в прошлый раз чуть не забрали. Сказали, пусть подрастет еще чуток. В следующий раз приедем — заберем.
Я чувствовал, как внутри закипает ярость. Торговля людьми. Здесь, в двадцать первом веке. Используют затерянную деревню как бесплатный бордель и инкубатор.
— Почему вы не сообщили в полицию? — вырвался у меня глупый вопрос.
Она посмотрела на меня, как на идиота.
— Какую полицию, милый? У нас ни паспортов, ни телефонов. Мы для государства призраки. А главарь их сказал: даже если найдете телефон, я узнаю раньше. И тогда спалю деревню вместе с вами. Двери подопру и спалю.
— Главарь... — я сглотнул. Предчувствие, мерзкое и холодное, зашевелилось в животе. — Как он выглядит?
— Здоровый такой, Боров. Шея толстая, цепь золотая в палец толщиной. Шрам у него через всю левую щеку. Кривой такой, уродливый.
Мир качнулся. Звуки в избе приглушились, будто меня накрыло ватой. Шрам, цепь, боров.
— Как его зовут? — спросил я шепотом, хотя уже знал ответ.
— Свои его Бизоном кличут. Борис. Бизон.
Я вцепился в край стола, чтобы не упасть со скамьи. Перед глазами поплыли круги. Полтора года я бежал. Полтора года я жил в норе как крыса, вздрагивая от каждого шороха. Я залез в самую глухую задницу мира, чтобы спрятаться от этого человека. Я думал, что перехитрил его, а оказалось, что все это время я сидел у него под боком. Мой личный кошмар. Человек, который отнял у меня бизнес, семью, прошлую жизнь. Теперь он здесь. Он хозяин этой деревни.
— Эй! — Марья Игнатьевна тронула меня за плечо. — Ты чего побелел-то? Знакомый твой, что ли?
Я поднял на нее глаза.
— Можно и так сказать. Он... он мой старый друг.
Старуха долго смотрела на меня, прищурившись, оценивала, взвешивала.
— Значит, у тебя с ним свои счеты, Соколов?
— Свои.
— Это хорошо, — кивнула она. — Злость — она лучше страха. Злость силы дает.
— Когда они были здесь в последний раз?
— Восемь дней назад.
— И когда обещали вернуться?
— Сказали: ждите через два дня, готовьте товар.
— Два дня. У нас было всего сорок восемь часов.
Я встал и подошел к окну. На улице уже совсем стемнело. В свете луны деревня казалась мирной, сказочной. Но я знал — это иллюзия. Через два дня сюда ворвутся джипы, и сказка превратится в ад.
— Они приедут за Настей? — спросил я, не оборачиваясь.
— За ней и за Верой. Двоих хотят взять.
— Сколько их обычно?
— Пятеро. Все с оружием. Автоматы у них, карабины. А у нас... — Она махнула рукой в сторону угла, где стояла старая ржавая двустволка. — Два дробовика на всю деревню, и те еще от дедов остались.
Я повернулся к ней.
— У вас есть выбор, Марья Игнатьевна: убежать в лес и переждать.
— Куда бежать? Зима на носу. С детьми, со старухами. В тайге замерзнем быстрее, чем они нас найдут.
— Тогда остается одно, — сказал я.
Она посмотрела на меня с надеждой, с той самой отчаянной надеждой, которую я видел в зеркале полтора года назад.
— Ты поможешь нам, егерь? Ты же мужик. Ты должен знать, как воевать.
Я хотел рассмеяться. Мужик? Воевать? Я автомеханик. Я умею менять масло и сводить дебет с кредитом. Я бежал от Бизона, поджав хвост. Какой из меня защитник? Но потом я вспомнил глаза той девчонки, Насти, которая трогала мое лицо. «Он теплый. Он настоящий». Если я сейчас уйду, если снова сбегу, как я буду жить дальше, зная, что этих девочек увезли на убой? А я мог хотя бы попытаться.
— Я не военный, — честно сказал я, — и не герой, но бегать мне надоело. Я вернулся к столу и сел. Рассказывайте всё. Откуда заезжают, где ставят машины, кто стоит на шухере. Каждая мелочь важна.
Марья Игнатьевна впервые за вечер улыбнулась. Не зло, а как-то по-матерински.
— Вот это другой разговор. Садись, Ольгу позову. Она у нас за оборону отвечает.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла молодая женщина, запыхавшаяся, с растрепанными волосами. Это была Ольга. Та самая, что станет мне ближе всех. Но пока я видел только страх в ее глазах.
— Марья Игнатьевна! — выдохнула она. — Беда!
— Что стряслось?
— Дым на южной сопке! Сигнальный! Три столба!
Старуха побледнела.
— Три столба! Это значит, они едут!
— Кто едет? — не понял я. — Вы же говорили через два дня!
— Передумали, видать! — крикнула Ольга. — Или почуяли что!
Я посмотрел на часы. Время сжалось, как пружина. Сколько им ехать от того места, где дым? Часа четыре, если дорога сухая. А она сухая. Четыре часа. Не два дня. Четыре часа. Против пятерых вооруженных головорезов Бизона. У нас был я, две старые берданки и тридцать перепуганных женщин.
— Собирай всех! — скомандовал я, чувствуя, как внутри просыпается что-то холодное и расчетливое. То, чего я не знал в себе раньше. — И тащите все, что может стрелять, колоть или взрываться. Мы будем готовить встречу.
Но я даже не представлял, какой сюрприз приготовил Бизон. И уж тем более не знал, что среди нас есть предатель, который и зажег сигнальный дым.
***
Дым над южной сопкой поднимался тремя черными жирными столбами. Это был сигнал. Четкий, ясный, как выстрел в упор. Кто-то позвал Бизона раньше времени. Кто-то из своих, из этой самой деревни. В тот момент я стоял посреди двора и смотрел на этот дым. В голове крутилась одна мысль, трусливая и липкая. Беги, Витя. Беги сейчас. У тебя есть фора. Пока они будут грабить деревню, пока будут ловить девок, ты успеешь уйти к скалам, а там ищи ветра в поле. Я ведь профессиональный беглец. Полтора года стажа. Я бросил бизнес, бросил жену, бросил дочь. Я мастер спорта по драпанью от проблем. Почему бы не повторить рекорд?
Я оглянулся. Деревня напоминала растревоженный муравейник, по которому ударили палкой. Женщины бегали, хватали детей, тащили какие-то узлы. Паники не было. Была суровая, деловитая суета людей, которые привыкли к беде. Я увидел Настеньку. Ту самую, которая полчаса назад трогала мое лицо. Она стояла у крыльца, прижимая к груди старую куклу и смотрела на меня. В ее глазах не было упрека, только страх и ожидание. Она ждала, что настоящий, теплый мужчина что-нибудь сделает. Что он не исчезнет, как мираж.
И в этот момент мой внутренний трус заткнулся. Просто взял и сдох. Я вдруг понял: если я сейчас уйду, если снова выберу свою шкуру, то я уже никогда не буду человеком. Я превращусь в того самого зверя, на которого охочусь.
— Стоять! — рявкнул я так, что сам испугался своего голоса. Двор замер. Женщины остановились. — Никакой паники! — Я старался говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Марья Игнатьевна, где оружие? Несите все сюда. Живо!
Через пять минут передо мной на столе лежал наш арсенал. И, честно говоря, мне хотелось заплакать. Две старые тульские двустволки, перемотанные синей изолентой. Одна курковая, еще дедовская, наверное, Сталина видела. Вторая чуть поновее, но ржавчина на стволах говорила о том, что чистили ее последний раз при Горбачеве. И мой карабин «Лось». Десять патронов у меня, двадцать патронов с картечью у них. Против нас ехали пять головорезов на джипах, вооруженные калашами и пистолетами. Математика была, мягко говоря, отвратительная. Если бы мы вышли с этим в открытый бой, нас бы положили за три минуты.
— Кто умеет стрелять? — спросил я.
Вперед шагнула Ольга. Та самая, с растрепанными волосами, которая принесла весть о дыме.
— Я умею. Муж учил, когда жив был. На медведя ходили.
И из-за спин вышла женщина лет пятидесяти. Худая, жилистая, с глазами, которые смотрели будто сквозь тебя. Дарья. Местная знахарка и, как оказалось, снайпер от бога.
— Белке в глаз бью, если руки не дрожат.
— Отлично, — кивнул я. — Трое стрелков – уже армия. Теперь слушайте меня внимательно. Прямого боя не будет. Мы их не перестреляем, патронов не хватит. Мы их перехитрим.
План родился у меня в голове мгновенно. Я вспомнил все, чему учился в тайге полтора года. Я вспомнил фильмы про партизан и вьетнамские ловушки.
— Марья Игнатьевна, — обратился я к старейшине, — уводите всех, кто не может держать оружие. Детей, стариков, Настю, Веру. Всех в схрон. Прямо сейчас.
— А вы? — спросила она.
— А мы пойдем встречать гостей.
Настенька попыталась возразить.
— Я не пойду. Я хочу помогать. Я сильная.
— Ты пойдешь, — отрезал я жестко. — Потому что если они тебя увидят, они забудут обо всем. Ты их цель. Спрячься так, чтобы даже мыши тебя не нашли.
Она всхлипнула, но послушалась. Через десять минут половина деревни опустела. Остались только те, кто готов был драться. Пятнадцать женщин. С вилами, топорами и кухонными ножами. И мы трое с ружьями. Мы вышли на южную тропу. Это был единственный путь, по которому можно подойти к деревне пешком. Машины там не пройдут. Слишком узко и круто. Бизон оставит джипы на поляне в трех километрах, как делал всегда, и поведет своих быков пешком. Они будут идти уверенно, нагло. Они здесь хозяева. Они не ждут сопротивления. И это был наш единственный козырь.
— Ольга, неси лопаты и проволоку. Дарья, мне нужны самые крепкие веревки и... Есть у вас в деревне гвозди, большие?
— Найдем, — кивнула Дарья.
Следующие два часа мы работали как проклятые. Я превращал живописную лесную тропинку в дорогу в ад. Я чувствовал себя инженером смерти. Мы копали, пилили, вязали узлы. Женщины смотрели на меня с суеверным ужасом, но делали все беспрекословно. Мы сделали волчью яму. Старую полузасыпанную промоину углубили, на дно бросили пару еловых веток, не убить, но ногу сломает гарантированно. Сверху замаскировали дерном и листвой. Дальше растяжка. Обычная стальная проволока на уровне щиколотки, но не к гранате, гранат у нас не было. Проволока держала натяжение огромной ветки орешника, которая при срабатывании должна была хлестнуть по ногам с силой лома.
— Зачем это? — спросила Ольга, вытирая пот со лба. — Почему просто не застрелить?
— Выстрел — это последнее дело, — объяснял я, устанавливая капкан. — Сначала нужно их напугать, ранить, сбить спесь. Они должны понять, что лес против них, что каждый шаг может стать последним. Страх — лучшее оружие.
Но мой главный сюрприз ждал их ближе к деревне. Я взял двустволку Ольги, старую, ржавую, зарядил ее картечью. Привязал к двум березам так, чтобы стволы смотрели прямо вдоль тропы на уровне груди. К спусковому крючку — тонкую леску, которую протянул поперек дороги. Примитивный самострел. Жестокий и незаконный во всех конвенциях. Но какие к черту конвенции, когда к тебе едут работорговцы?
— Господи, Виктор Андреевич, — прошептала Дарья, глядя на мою конструкцию. — Откуда вы все это знаете? Вы же сказали, что просто егерь.
— Жизнь научила, — буркнул я. — И Discovery Channel.
Мы закончили, когда солнце уже начало касаться верхушек сосен. Лес погружался в синие сумерки. Холод пробирал до костей, но мне было жарко. Я проверил позиции. Я залег за поваленным стволом огромной лиственницы. Отсюда тропа просматривалась метров на пятьдесят. Ольга левее, в густом кустарнике. Дарья на пригорке за валуном. У нее был лучший обзор.
— Договорились? — повторил я в сотый раз. — Никто не стреляет без команды. Пусть пройдут ловушки. Пусть начнут орать. Только когда я крикну или выстрелю первым, тогда огонь. Бейте по ногам, по силуэтам. Главное, не дайте им понять, сколько нас.
Они кивнули. Я видел, как дрожат руки у Ольги. Видел, как Дарья крестит свой дробовик. Им было страшно. Мне тоже было страшно. До тошноты. Но выбора не было. Мы ждали. Тишина в тайге особенная. Она звенит. Слышно, как падает сухая иголка, как скрипит дерево. Час прошел. Другой. Темнота стала хоть глаз выколи, только луна иногда проглядывала сквозь тучи. И тут я услышал их. Сначала далекий гул моторов, который стих где-то за сопками. Они приехали. Потом тишина еще на полчаса. Они шли пешком. А потом голоса. Громкие, наглые мужские голоса. Смех, мат. Они не скрывались. Они шли как к себе домой, предвкушая водку и женщин.
— Слышь, Серый, — донесся до меня хриплый бас, — а ту мелкую я себе сразу забью, которая рыжая.
— Обойдешься, — ответил другой голос помоложе. — Бизон сказал: «Сначала товар отбираем, потом развлечение».
— Да ладно тебе, пока Бизон с бабкой базарить будет, мы успеем.
Они были близко, метров сто. Я сильнее сжал цевье карабина. Пальцы вспотели. «Идите, твари, — думал я, — идите. Добро пожаловать в ад». Шаги приближались. Луч мощного фонаря резанул по кустам, прошелся по стволам деревьев, скользнул над моей головой. Я вжался в мох.
— Чё тут за бурелом? — недовольно проворчал один. — Раньше чище было. Ноги поднимай, не на паркете.
Хрусть. Звук ломающейся ветки под сапогом. И сразу за ним глухой удар и вопль.
— А, сука, нога!
Сработала яма. Первый пошел.
— Что за хрень? — заорали остальные.
— Серый, ты где?
— Я провалился. Тут яма. Ногу сломал, кажется. Твою мать, больно!
В луче фонаря началась суматоха. Они сбились в кучу, вытаскивая товарища.
— Смотрите под ноги! — рявкнул голос, который я узнал бы из тысячи. Голос Бизона. — Тут капканы!
Они насторожились, замедлились, но не остановились.
— Вперед! — скомандовал Бизон. — Аккуратно!
Кто-то решил поиграть с нами. «Ну, мы поиграем». Они двинулись дальше, еще осторожнее и еще злее. Я видел их силуэты в свете фонарей. Пятеро, нет, четверо на ногах, одного тащили. Они приближались к растяжке с самострелом. Десять метров. Пять. Сердце отсчитывало удары как метроном. Раз. Два. Три.
И тут случилось то, чего я никак не ожидал. То, что чуть не погубило нас всех в ту же секунду. Дарья. Наша снайперша. Наша железная Дарья. Она не выдержала. Нервы сдали. Увидев в прицел человека, который в прошлом году увез ее племянницу, она забыла про мой приказ, забыла про ловушки. Она просто встала в полный рост за своим валуном и заорала:
— Чтоб вы сдохли, ироды!
И нажала на курок.
Грохот выстрела разорвал ночную тишину. Картечь ушла в молоко, срезав ветки над головами бандитов. Но позицию она вскрыла.
— Контакт! — заорал Бизон профессионально, по-военному. — На одиннадцать часов! Огонь!
Четыре автомата Калашникова одновременно ударили в сторону валуна, где стояла Дарья. Лес превратился в огненный шторм. Трассеры резали темноту, щепки летели фонтаном.
— Дарья, ложись! — закричал я, вскакивая и открывая ответный огонь, чтобы отвлечь их.
Но было поздно. Я услышал короткий, сдавленный вскрик, и силуэт Дарьи исчез за камнем. План рухнул. Ловушки больше не имели значения. Начался настоящий бой. Бой, который мы не могли выиграть. Дарья молчала. Автоматы бандитов затихли, они перезаряжались и готовились к штурму. А я лежал за бревном с девятью патронами в магазине и понимал: все только начинается. И следующая пуля предназначена мне.
Когда Дарья упала, мир для меня на секунду замер, а потом взорвался.
— Ложись! — заорал я Ольге, хотя она уже и так вжалась в мох, сливаясь с корягами.
Бандиты били на подавление. Они не видели нас толком, но им и не нужно было. У них было преимущество в огневой мощи, примерно сто к одному. Четыре ствола поливали наш сектор свинцом, стригли кусты, как газонокосилки. Щепки летели мне в лицо, пули чмокали в ствол поваленной лиственницы, за которой я прятался. Я передернул затвор своего «Лося». Руки дрожали, но как-то механически, отдельно от мозга. Высунулся на долю секунды. Бах! Выстрел в сторону вспышек. Перезарядка. Щелк, клац. Еще выстрел. Это было смешно. Я стрелял из охотничьего карабина с ручной перезарядкой против автоматов. Это как кидаться камнями в танк. Но мне нужно было заставить их прижать головы. Хоть на секунду.
— Прикрой! — крикнул я Ольге.
Ее двустволка, та, что была перемотана изолентой, рявкнула дуплетом. Грохот такой, будто пушка выстрелила. В темноте мелькнул сноп искр. Это сбило бандитов с толку. Они на миг замолчали, меняя магазины. Я рванул к валуну, где лежала Дарья. Ползком, обдирая локти, глотая землю.
— Дарья! Даша!
Она лежала на спине, раскинув руки. Глаза открыты, смотрят в черное небо, где между веток проглядывает равнодушная луна. На груди, прямо на ватнике, расплывалось темное пятно. Я приложил пальцы к шее. Тишина. Ни биения, ни дыхания. Снайперша. Знахарка. Женщина, которая тридцать лет ждала, чтобы защитить свой дом, ушла за секунду. Одна глупая эмоциональная секунда — и все. Меня накрыло холодной волной ярости.
— Суки! — прохрипел я.
— Соколов! — голос Ольги дрожал, срывался на визг. — Они обходят! Справа!
Я оглянулся. Фонари замелькали среди деревьев. Бандиты, поняв, что против них не армия, а кучка партизан, начали действовать грамотно. Двое поливали нас огнем по центру, двое заходили во фланг, чтобы отрезать путь к деревне. Мы были в капкане. Мои ловушки сработали, напугали их, но не остановили. Против профессионалов, прошедших горячие точки, ямка с кольями — это детсад.
— Уходим! — заорал я. — Оля, назад! К домам! Бегом!
А Дарья... Она попыталась подползти к телу.
— Оставь, ей уже не поможешь, сами ляжем.
Я схватил Ольгу за шиворот, буквально выдернул из кустов. Мы рванули через подлесок, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, ноги путались в корнях. Сзади снова затрещали автоматы. Пули свистели над головой, сбивая шишки. Одна вжикнула совсем рядом, царапнув кору березы в сантиметре от моего уха. И тут сзади грохнуло. Это сработала моя последняя ловушка. Тот самый самострел из ржавой двустволки, который я привязал к дереву. Кто-то из бандитов, слишком рьяно бросившийся в погоню, зацепил леску. Вопль, полный боли и удивления, разорвал лес.
— Они меня подстрелили!
Это дало нам фору. Преследователи остановились, замешкались.
— Вперед, не оглядывайся!
Я толкал Ольгу в спину. Мы вылетели на окраину деревни, задыхаясь, как загнанные лошади. Заперли ворота, хотя понимали, это смешно. Деревянный забор для них не преграда. Заскочили в дом Марьи Игнатьевны. Задвинули тяжелый засов. Внутри было темно. Женщины, те, что не ушли в схрон, сидели на полу, обнявшись. При свете керосинки их лица казались масками ужаса.
— Где Дарья? — спросила Марья Игнатьевна. Она стояла посреди избы с топором в руках, спокойная, как скала.
Я посмотрел на нее и покачал головой. Ольга сползла по стене и зарыдала, закрывая рот ладонью, чтобы не выть в голос. В избе повисла тишина. Страшная, звенящая тишина, в которой было слышно, как трещат дрова в печи.
— Царствие небесное, — перекрестилась старуха. — Значит, началось.
Снаружи, за стенами дома, послышались шаги. Тяжелые, уверенные. Скрипнул снег. Потом голос. Громкий, усиленный тишиной ночи. Голос Бизона.
— Эй, кто там живой остался? — Он говорил весело, с издевкой, будто сосед за солью зашел. — Выходите, поиграли и хватит!
Я подошел к окну, встал сбоку, чтобы не быть мишенью. Приоткрыл ставню. Они стояли на площади у колодца. Трое. Бизон в центре светит фонарем на наш дом. Двое по бокам держат сектора. Один прихрамывает, второй держится за бок. Мои ловушки все-таки достали их, но недостаточно сильно.
— Слышишь меня, герой? — крикнул Бизон. — Я знаю, ты там. Я видел твои следы. Сапоги сорок третьего размера, протектор елочка. Ты не местный. Ты тот самый егерь, да? Агапов, Соколов. Как тебя там? Выходи, поговорим. Обещаю, убивать буду не сразу.
Меня пробил холодный пот. Он знал. Он все знал.
— Пошел ты! — крикнул я в темноту. — Убирайтесь отсюда, или следующая пуля будет в лоб!
Бизон рассмеялся глубоким утробным смехом.
— Пуля? У тебя патронов-то осталось — кот наплакал. — А у меня?
Он поднял автомат и дал короткую очередь в воздух. Трассеры ушли в небо.
— У меня хватит, чтобы превратить эту халупу в дуршлаг! — Он сделал паузу, давая нам осознать ситуацию. — Слушай сюда, мужик. И вы, бабы, тоже слушайте. У меня нет времени с вами в прятки играть. Мне нужен товар. Две девки. Настя и Вера. Выдайте их мне, и я уеду. Никого больше не трону. Слово даю.
— Слово бандита, — крикнула Марья Игнатьевна. — Знаем мы твое слово, пес шелудивый.
— Ах так! — голос Бизона стал жестким, стальным. — Значит, по-плохому. Ладно, даю вам десять минут. Если девки не выйдут сами, я спалю этот дом вместе с вами. Оболью бензином и чиркну спичкой. Будете визжать, как поросята. Время пошло.
И он отвернулся, давая команду своим людям окружать дом. В избе началась паника. Кто-то молился, кто-то плакал.
— Что делать? — Ольга схватила меня за руку. Ее пальцы впились мне в кожу. — Он сожжет нас! Он правда сожжет!
— Спокойно.
Я пытался думать, но мысли метались, как крысы в клетке. Мы в ловушке. Выйти — смерть. Остаться — смерть в огне. Патронов у меня семь штук. У Ольги четыре. Десять минут. Это вечность, когда ждешь смерти. И это мгновение, когда ищешь выход. Я осмотрел комнату. Окна, двери, все простреливается. Крыша? Снимут. Неужели это конец? Вот так глупо в забытой богом деревне сгореть заживо из-за чужих грехов. И тут я почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Я обернулся. Из темноты угла, из-за печки, на меня смотрели два огромных глаза. Настенька.
— Ты почему не в схроне? — прошипел я. — Я же приказал уходить.
— Я вернулась, я не могла. — Она дрожала, но голос был твердым. — Виктор Андреевич, я знаю, как выйти.
— Как? Через трубу улететь?
— Нет, здесь есть ход.
— Какой ход?
— Старый. Дедушка копал, когда только пришли сюда. На случай облавы НКВД. Он из подпола идет прямо к реке, за скалы. Они про него не знают.
Я замер. Подземный ход — классика жанра. В любой другой ситуации я бы сказал, что это рояль в кустах, но сейчас... сейчас это была соломинка, за которую стоило ухватиться.
— Ты уверена, что он не завален? — спросил я, глядя ей в глаза.
— Уверена. Мы с девчонками там в прятки играли в детстве. Он узкий, но пролезть можно.
Я посмотрел на часы. Прошло три минуты. У нас оставалось семь.
— Марья Игнатьевна! — шепнул я. — Поднимайте половицы, быстро! Если этот ход действительно существует, у нас есть шанс не просто сбежать, а сыграть с Бизоном в его любимую игру — в прятки. Только теперь водить будем мы.
— Пять минут, бабоньки! — проорал с улицы Бизон. Голос у него был веселый, пьяный от власти. — Спички уже в руке! Выходите по одной, руки за голову, юбки задрать, чтобы я видел, что без оружия!
Внутри избы пахло паникой. Это такой кислый, липкий запах пота и немытых тел. Женщины метались, хватали какие-то иконы, узлы с тряпками.
— Стоять! — гаркнул я. — Бросить всё! Барахло сгорит, Богс ним! Жизнь спасайте! Настя, где люк?
Настенька, бледная как мел, уже оттаскивала в углу тяжелый домотканный половик. Под ним обнаружились широкие доски, подогнанные плотно, без щелей. Если не знать, в жизни не найдешь. Она подцепила край ножом, и крышка с противным скрипом поднялась. Из черного зева пахнуло сыростью, плесенью и могильным холодом.
— Туда? — Ольга заглянула в дыру и перекрестилась. — Витя, это же могила!
— Это выход, Оля, это жизнь!
Я посветил фонариком. Крутая лестница уходила вниз в земляную тьму.
— Марья Игнатьевна! — скомандовал я. — Вы первая! Принимайте остальных внизу! Детей вперед! Живо!
Старуха не стала спорить. Кряхтя, полезла в подпол. За ней потянулись остальные. Это был конвейер ужаса. Узкий лаз, темнота, всхлипывающие дети. Кто-то застрял, зацепившись подолом, кто-то уронил свечу.
— Быстрее! — шептал я, глядя на часы. — У нас две минуты.
Снаружи снова раздался голос Бизона.
— Ну что, молчите? Молитесь там? Зря. Бог в этих краях не живет. Здесь я за главного. Серый, лей на крыльцо!
Плеск стал громче. Вонь бензина начала просачиваться сквозь щели.
— Я не полезу, — вдруг уперлась одна из женщин, полная, с заплаканным лицом. — Там крысы. Я боюсь темноты.
Я схватил ее за плечи и встряхнул так, что у нее зубы клацнули.
— Ты сгореть хочешь? Живьем! Лезь!
Я буквально запихнул ее в люк. Оставались Ольга, Настя и я.
— Иди, — сказал я Насте.
— А ты?
— Я задержу их.
— Нет, — Ольга вцепилась мне в руку. — Ты не останешься. Ты погибнешь.
— Оля, слушай меня, — я посмотрел ей в глаза. — Если мы уйдемся сразу и затихнем, они поймут, что дом пуст. Они ворвутся через минуту, увидят люк и пустят туда гранату. Или просто дым. И мы все сдохнем в этой норе. Мне нужно шуметь. Нужно, чтобы они думают, что мы здесь, что мы держим оборону.
Она поняла. В ее глазах я увидел такую боль, что мне самому стало тошно. Она порывисто обняла меня, прижалась губами к моей щеке.
— Живи! — шепнула она. — Слышишь, Соколов? Только живи!
И нырнула в темноту.
Я остался один. Один в доме, который вот-вот станет крематорием. Я захлопнул крышку люка, набросил сверху половик. Потом пододвинул тяжелый комод. Если ворвутся, пусть потратят время, чтобы его сдвинуть. Каждая секунда — это метры, которые женщины успеют проползти под землей. Я подбежал к окну, выходящему на задний двор. Выбил стекло прикладом. Бах! Выстрелил в темноту наугад. Перебежал к другому окну. Бах!
— Ах ты..! — заорали снаружи. — Стреляет еще! Огонь, парни!
Дом затрясся. Пули начали крошить бревна, впиваться в штукатурку печи. Стекла вылетели с звоном. Я ползал по полу, огрызаясь одиночными выстрелами. Создавал иллюзию. Театр одного актера. «Смотрите, нас тут много. Мы злые. Мы не сдаемся».
— Кончай его! — рявкнул Бизон. — Поджигай!
Я увидел, как в окне расцвел оранжевый цветок. Яркий, красивый и смертельный. Бутылка с зажигательной смесью или просто горящая тряпка — неважно. Сухое дерево, пропитанное бензином, вспыхнуло, как порох. Огонь загудел. Сначала робко, потом набрал силу, превращаясь в рев. Потолок заволокло дымом. Стало жарко, как в бане. Воздух выжигало мгновенно. Я сделал последний выстрел в окно, закашлялся от едкого дыма.
Пора. Если промедлю еще десять секунд, потеряю сознание от угара. Я уперся плечом в комод, сдвинул его с люка. Мышцы трещали от напряжения. Откинул ковер. Рванул крышку. Жар уже лизал мне спину. Я буквально нырнул в черную дыру, как в бассейн, и захлопнул крышку над головой. Темнота, тишина и запах земли.
Я включил фонарик. Узкий земляной коридор, укрепленный гнилыми досками. С потолка свисают корни, похожие на пальцы мертвецов. Я пополз. Ход был узким, для моих плеч критически узким. Я обдирал кожу, цеплялся одеждой. Дышать было трудно, воздух здесь был спертый, тяжелый. Но это был воздух, а не дым. Над головой, сквозь толщу земли, я слышал глухой гул. Дом горел. Пожар, наверное, уже бушевал вовсю. Бизон сейчас стоит и смотрит на огонь, ухмыляясь своей жабьей рожей. Думает, что я там, корчусь в муках. «Хрен тебе, Боря, — подумал я злорадно. — Не в эту смену».
Я полз, наверное, минут двадцать. Колени стерлись в кровь, ладони горели. Впереди мелькнул слабый свет. Выход. Я выбрался наружу и упал лицом в холодную, мокрую траву. Жадно хватал ртом ледяной ночной воздух. Господи, какой же он вкусный! Рядом журчала река. Скалы нависали над головой, скрывая нас от деревни.
— Витя! — шепот из темноты.
Меня облепили руки.
— Ольга! Настя! Живые!
— Тише! — прохрипел я. — Они могут услышать!
Мы были у реки, метров за триста от деревни. Зарево пожара освещало верхушки деревьев багровым светом. Искры летели в небо, смешиваясь со звездами. Моя временная крепость догорала. Марья Игнатьевна сидела на камне, пересчитывая людей.
— Все здесь?
— Все, — ответила кто-то из темноты. — Веру только трясет сильно.
Я поднялся, отряхнул землю с куртки.
— Уходим из схрона, быстро, пока они празднуют победу и смотрят на костер. У нас есть фора до рассвета. Утром они поймут, что трупов нет, и начнут прочесывать лес.
Автор: В. Панченко
Мы двинулись цепочкой вдоль реки к пещерам. Шли молча, след в след, чтобы не оставлять тропу. Я шел замыкающим, сжимая в руках карабин, в котором осталось три патрона. Три патрона на всю оставшуюся жизнь. Когда мы добрались до схрона, небольшой пещеры, замаскированной кустарником, силы кончились. Люди просто падали на каменный пол. Но расслабляться было нельзя. Я сел у входа, глядя в темноту. Адреналин отпускал, и наваливалась свинцовая усталость. А вместе с ней — холодное, липкое осознание.
Я прокручивал в голове события последних часов. Сигнальный дым, точность, с которой Бизон нашел подходы. То, как уверенно они шли, зная, что мужчин нет. Кто-то сдал нас, кто-то зажег этот чертов дым. Кто-то, кто сейчас сидит здесь, в этой пещере, среди нас, дышит одним воздухом, пьет одну воду.
Я обвел взглядом сгорбившиеся фигуры женщин. Кто? Настя? Слишком молодая и наивная. Марья Игнатьевна? Бред. Она жизнь положила на эту деревню. Ольга? Нет. Она дралась, как львица. Мой взгляд остановился на Вере. Той самой, которую трясло. Она сидела в углу, обхватив колени руками и раскачивалась из стороны в сторону. В ее глазах, отражающих тусклый свет моего фонаря, я увидел не просто страх, я увидел вину. Это был взгляд человека, который продал душу дьяволу, но не получил обещанного. Я подошел к ней, присел на корточке.
— Вера, — сказал я тихо, так, чтобы слышала только она.
Она вздрогнула, как от удара током.
— Что? — голос ее сорвался.
— Скажи мне, Вера. — Я взял ее за руку. Ладонь была ледяной и влажной. — Зачем ты это сделала?
Она замерла, перестала дышать. В пещере повисла тишина, еще более страшная, чем во время обстрела.
— Я... я не... — начала она, но расплакалась. Горько, страшно, навзрыд. — Он обещал маму не трогать! — закричала она вдруг на всю пещеру. — Он сказал, если я подам знак, он маму не тронет!
Женщины вокруг ахнули. Ольга вскочила, а я понял, что наш кошмар не закончился. Он просто перешел на новый уровень. Мы спаслись от огня, но гниль была внутри. И вот мы сидим в холодной пещере. Предатель раскрыт. Что делать с девушкой, у которой мать в заложниках у «мясника»? И, самое главное, как нам теперь воевать с Бизоном, зная, что он держит нас на крючке?

Подписаться
Егерь обнаружил в тайге деревню, где живут только женщины, за которыми регулярно прирезжают работорговцы (окончание)
Автор: В. Панченко
— Она нас продала! — голос Ольги сорвался на визг. — Она зажгла дым. Из-за нее Дарью убили!
Женщины, пятнадцать минут назад бывшие единым целым, сжавшимся от ужаса комком, вдруг превратились в стаю. Они смотрели на Веру, худую, трясущуюся девчонку в углу, с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг нее сейчас зашипит. Кто-то шагнул вперед, замахнулся.
— Иуда!
— А ну, назад! — гаркнул я, вставая между ними. — Никто ее не тронет!
— Ты защищаешь ее, Соколов? — Марья Игнатьевна смотрела на меня тяжело из-под лобья. — Она врага в дом привела. По ее милости мы теперь в норе сидим, как крысы.
— Она привела, она и поможет вывести, — отрезал я.
Я присел перед Верой на корточках. Девчонка выглядела жалко. Сопли, слезы, грязь на лице. Ей было двадцать три, но сейчас она тянула на двенадцать.
— Прекрати реветь, — сказал я жестко. — Слезами Дарью не вернешь. Хочешь искупить вину?
Она кивнула, давясь рыданиями.
— Я не хотела. Они маму три года назад...
— Я знаю про маму. Елизавета Тимофеевна, верно? Где она?
— На базе, под Иркутском. Бизон сказал, если не буду стучать, пришлет мне ее уши в конверте.
Толпа затихла. Материнский инстинкт — штука мощная, но страх за собственных детей сильнее. Женщины переглядывались. Кто-то опустил глаза. Осуждать легко, когда твои близкие рядом. А когда у тебя на одной чаше весов жизнь матери, а на другой — соседи... Кто из нас без греха, пусть первым бросит камень? Я вот свой камень давно выбросил, еще когда бежал из Красноярска, спасая свою шкуру.
— Послушай меня, Вера. — Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. — Сейчас у тебя есть выбор. Ты можешь сидеть здесь и жалеть себя, пока Бизон не найдет нас и не убьет всех, включая твою мать, потому что она ему больше не нужна, как рычаг давления. Или ты можешь помочь мне уничтожить его. Прямо сейчас.
В ее глазах, мутных от слез, мелькнула искорка. Слабая, но злая.
— Как? — прошептала она. — Он же зверь!
— Звери тоже попадают в капканы. Рассказывай все. Сколько их точно? Какое оружие? Где машины? Кто остается на охране?
И Вера заговорила, сбивчиво, глотая слова, но выдавая информацию, которая стоила золота. Оказалось, я был прав в своих расчетах, но недооценил их оснащение. Пятеро основных. Все бывшие вояки или чоповцы. У каждого автомат. У Бизона пистолет Стечкина и нож. Есть еще карабин с оптикой у Семена, но он, кажется, ногу сломал в твоей яме.
— Сломал, — кивнул я. — Я слышал хруст. Значит, минус один активный боец. Дальше. Машины стоят на поляне, где старая лесосека. Два черных «Крузака». Они всегда оставляют одного охранять. Обычно это Костя, молодой такой, дурной. Он вечно в телефоне сидит. Там сеть иногда пробивается, если на крышу залезть.
— Сеть пробивается? — переспросил я. Это было важно.
— Чуть-чуть. СМС-ку отправить можно.
Я встал и прошелся по пещере. Голова работала ясно, холодно. Пазл складывался.
— Мы сидим в глухой обороне. Это путь в никуда. У нас нет еды, нет воды. Патронов кот наплакал. Бизон не уйдет. Он обижен, он ранен, он в ярости. Он перевернет тайгу, но найдет нас. Значит, оборону нужно менять на нападение. План такой, — объявил я, обращаясь ко всем. — Мы не будем ждать, пока они нас найдут. Мы ударим первыми.
Женщины смотрели на меня, как на сумасшедшего.
— Сдурел егерь? — хмыкнула Марья Игнатьевна. — С вилами на автоматы?
— Нет, мы лишим их ног. И голоса. — Я развернул на камне карту, кусок мятой бумаги, который всегда носил в кармане. — Смотрите, они здесь, в деревне. Пешком до цивилизации сто километров. На машинах четыре часа. Если мы уничтожим машины, они застрянут здесь. Пешком их раненые далеко не уйдут.
— И что? — спросила Ольга. — Они вернутся в деревню, займут оборону и будут ждать подмогу.
— А мы не дадим им вызвать подмогу. И вызовем ее сами. — Я ткнул пальцем в точку на карте. — Мой кордон. Избушка егеря. Пятнадцать километров отсюда напрямик через хребет. Там стационарная рация. Мощная, армейская «Ангара». Она бьет до райцентра.
— Ты хочешь дойти туда? — Ольга покачала головой. — Ночью? Через бурелом? И потом вернуться к машинам?
— Наоборот. Сначала машины. Чтобы они не могли погнаться. Потом рация. Вызову полицию, ОМОН, черта лысого. Скажу, что здесь бойня.
— Я пойду с тобой, — Ольга шагнула вперед. — Я стреляю лучше всех.
— Нет, — я покачал головой. — Ты нужна здесь. Ты единственная, кроме меня, кто знает, как держать оборону, если они найдут пещеру. Ты за старшую.
Тогда я пойду, раздался тонкий голос. Настя.
— Я знаю тропы. Я хожу быстрее любого мужика. Через Чертов палец срежем, сэкономим час. Ты один в темноте заблудишься, Виктор Андреевич, а я здесь каждый куст знаю.
Я посмотрел на нее. Девчонка, совсем ребенок. Но в глазах сталь. Та самая, таежная, закаленная тридцатью годами выживания без мужиков.
— Это опасно, Настя, если нас поймают... Если мы останемся здесь, нас убьют. Я иду.
Спорить времени не было.
— Хорошо, выходим через десять минут.
Сборы были короткими. Я забрал последние три патрона к карабину, Ольга отдала мне свой охотничий нож, старый, с костяной ручкой, но острый, как бритва.
— Вернись, — сказала она мне на прощание. Просто, без пафоса. Но ее рука задержалась на моем плече на секунду дольше, чем нужно.
— Вернусь. И Бизона приведу. В наморднике.
Мы выскользнули из пещеры в ночь. Тайга встретила нас тишиной и холодом. Снег похрустывал под ногами, но Настя двигалась бесшумно, как рысь. Я старался не отставать, хотя каждый шаг давался с трудом. Сказывалось напряжение боя и бессонная ночь.
— Почему ты это делаешь? — спросил я ее шепотом, когда мы отошли на километр. — Почему рискуешь собой ради... ради меня? Ради всех?
Она остановилась на секунду, оглянулась. Ее лицо в свете луны было бледным и решительным.
— Ты сказал, что мы люди, — ответила она. — А Бизон считает нас товаром. Я хочу доказать ему, что товар умеет кусаться.
Мы шли к поляне, где стояли машины. Три километра по ночной тайге. Это немного, если идешь по дороге. Но когда пробираешься через бурелом, обходя овраги, каждый метр — это бой. Настя вела меня уверенно. Она действительно знала лес. Там, где я бы ломился напролом, она находила звериные тропы, лазы, обходы. Через час мы почувствовали запах. Нет, не леса. Запах цивилизации. Выхлопные газы, остывающий металл, дешевые сигареты.
Мы подползли к краю просеки. Картина была мирная, если не знать контекста. Два огромных черных внедорожника стояли в центре поляны, как нарочито тела. Монстры из стали и пластика. Рядом догорал костер. У костра на раскладном стульчике сидел парень. Тот самый Костя. В пуховике, шапка набекрень. Автомат лежал у него на коленях, но руки были заняты. Он держал телефон, подняв его высоко над головой, пытаясь поймать тот самый слабый сигнал, про который говорила Вера.
— Ну давай, ловись, падла! — бормотал он.
Он не смотрел по сторонам. Он был уверен, что в радиусе ста километров нет никого, кроме белок и перепуганных баб. Он ошибался. Я лежал в кустах в двадцати метрах от него. Сердце стучало так, что мне казалось, он услышит.
— Я его отвлеку, — шепнула Настя мне в ухо. — Брошу камень в кусты справа. Он повернется, ты прыгнешь.
— Нет, — я прижал ее к земле. — Никаких камней. Если он дернется и нажмет на спуск, тут будет вся банда через десять минут. Я достал нож Ольги. Жди здесь. Если что-то пойдет не так, беги. Не оглядывайся, не пытайся помочь. Просто беги. Поняла?
Она кивнула, но я видел, что бежать она не собирается. Я пополз. Медленно, сантиметр за сантиметром, сливаясь с землей, с тенью от машин. Костя зевнул, потянулся, опустил телефон. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив его молодое, глупое лицо. Ему бы в институте учиться, девчонок в кино водить. А он сидит здесь, охраняет машины работорговцев. Я был уже в пяти метрах, за задним колесом джипа. Он встал, чтобы отлить. Повернулся спиной ко мне, лицом к лесу. Автомат повесил на плечо. Идеальный момент. Я пружиной выпрямился из-за колеса. Три шага, без звука. Удар рукояткой ножа в основание черепа. Не убить. Выключить. Глухой звук, будто по мешку с песком. Костя обмяк и начал падать. Я подхватил его, чтобы не шумел, плавно опустил на землю. Он даже не пикнул.
Настя тут как тут, с веревкой, которую мы прихватили из схрона.
— Вижу его, — прошептал я. — Руки, ноги, кляп в рот, чтобы до утра не дернулся.
Пока она пеленала охранника, я занялся машинами. Капоты открылись легко. Я не механик? Ха! Я владелец автосервиса. Я знаю, как обездвижить машину за тридцать секунд так, что ее и на заводе не починят. Нож вошел в патрубки радиатора. Тосол хлынул на землю зеленой лужей. Провода высокого напряжения рвать с корнем. Блок предохранителей разбить рукояткой. В баки я насыпал по горсти земли и песка. Двигателю конец. Теперь это не джипы, это две тонны металлолома.
— Готово, — выдохнул я, вытирая руки о штаны. — Пешком они отсюда не уйдут.
— Теперь к рации? — спросила Настя. Глаза у нее горели азартом.
— К рации. Пятнадцать километров. Бегом!
Мы растворились в лесу, оставив за спиной связанных коней Бизона и его незадачливого часового. Мы чувствовали себя победителями. Мы нанесли удар. Мы перехватили инициативу. Эйфория кружила голову. Зря. Ох, зря мы расслабились. Потому что война с Бизоном — это не шахматы, это покер. И у него в рукаве был еще один туз. Мы бежали к моему зимовью, к спасительной рации, думая, что опережаем их на шаг. Но мы не знали одного. Бизон был параноиком, и он знал меня лучше, чем я думал. Он знал, куда побежит егерь, если его прижать к стене.
— Еще немного, — шепнула Настя, остановившись на гребне сопки. — Вон там, за распадком.
Я посмотрел вниз. В предрассветной мгле едва угадывались очертания моего зимовья. Темный сруб, покосившаяся труба, дом. Место, где я прятался полтора года, теперь казалось мне самым желанным дворцом на земле. Мы скатились по склону, едва не переломав ноги. Я подбежал к двери. Замок висел на месте. Ржавая душка, которую я не запирал, а просто накидывал для вида. Значит, никого.
— Заходи, — выдохнул я, вваливаясь внутрь.
В нос ударил родной запах. Пыль, старая овчина, сушеные грибы и холодная зола. Я на ощупь нашел спички, зажег керосиновую лампу. Желтый свет выхватил из темноты стол, нары и ее, мою спасительницу. Рация «Ангара-1». Советский гроб цвета хаки, весом в десять килограммов надежности. Она стояла в углу, покрытая слоем пыли. Я сдул пыль, щелкнул тумблером. Тишина. Сердце упало. Неужели аккумуляторы сели? Неужели все зря? Я покрутил ручку настройки. Слабый треск. Жива. Старушка жива. Настя стояла рядом, сжав руки у груди. Она смотрела на этот ящик, как на икону. Для нее, девочки, выросшей в изоляции, это была магия. Голос из другого мира. Я надел наушники, пальцы дрожали, срывались с крутилок.
— База, база, я Кедр-12, прием.
Тишина. Только белый шум, похожий на шум прибоя.
— База, ответьте Кедру! Чрезвычайная ситуация! Код красный! Прием!
Шум, треск. И вдруг сквозь помехи далекий, сонный и недовольный голос.
— Двенадцатый! Ты чего орешь? Ночь на дворе! Агапов, ты что ли? Опять белку перепил?
Я готов был расцеловать этот гнусавый голос диспетчера Семеныча.
— Семеныч, родной, слушай внимательно, это не пьянство. У меня тут вооруженное нападение, банда, заложники. Тридцать восемь человек гражданских. Есть убитые.
— Чего? — голос в наушниках сразу протрезвел. — Какие заложники, Агапов? Ты в тайге. Медведи тебя в заложники взяли?
— Люди! — заорал я в микрофон так, что мембрана захрустела. — Банда Виталия Кабанова, кличка Бизон, торговля людьми, убили женщину! Мне нужен ОМОН, вертолеты, полиция! Срочно! Координаты поселения!
Я диктовал цифры, сбиваясь, повторяя дважды. Я слышал, как на том конце провода изменился тон. Исчезла сонливость, появилась деловая испуганная скороговорка.
— Принял, двенадцатый. Принял. Жди. Сейчас доложу начальству. Связь через десять минут. Не отключайся.
Я сорвал наушники и откинулся на спинку стула. Получилось.
— Они прилетят? — тихо спросила Настя.
— Прилетят, — я вытер пот со лба. — Теперь точно прилетят. Упоминание трупов и заложников действует на систему, как скипидар под хвост. Часа через три-четыре здесь будет десант.
Мы посмотрели друг на друга. В глазах Насти стояли слезы. Мы сделали это. Мы победили. Эйфория накатила волной. Хотелось смеяться, кричать, прыгать. Мы переиграли Бизона. Мы лишили его транспорта и вызвали кавалерию.
— Надо уходить, — сказал я, вставая. — Нельзя здесь оставаться. Вернемся к пещерам, будем ждать вертушки там.
— Давай чаю попьем, — попросила Настя. — Хоть глоток горячего, трясет всю.
Я посмотрел на печку-буржуйку. Разжигать огонь — это время, но мы замерзли, как цуцики.
— Ладно, быстро, пять минут.
Мы вышли на крыльцо, чтобы набрать снега в чайник. Утро вступало в свои права. Небо на востоке стало бледно-серым, верхушки сосен окрасились в розовый. Красиво так, что дух захватывает. Морозный воздух был свежим и чистым. Я зачерпнул чайником сугроб, выпрямился, вдохнул полной грудью и замер. На краю поляны, метрах в двадцати от крыльца, стоял человек. Он стоял спокойно, прислонившись плечом к стволу кедра. В руках у него был не автомат, а пистолет с длинным глушителем. На губах играла та самая, знакомая мне до боли, улыбка — жабья. Шрам на его щеке в утреннем свете казался черной трещиной на фарфоре.
— Доброе утро, Гена, — сказал Бизон. Голос его звучал мягко, почти ласково. — Или как тебя теперь звать? Витя?
Чайник выпал у меня из рук. Грохот удара о деревянное крыльцо показался мне оглушительным, как взрыв. Время остановилось. «Как? Как он здесь оказался? Мы же бежали. Мы срезали путь. Мы...»
— Удивлен? — Бизон сделал шаг вперед, не опуская ствола. — Зря. Я ведь тебя знаю, крысеныш. Я знал, что ты побежишь к мамочке жаловаться, то есть к рации. Пока мои парни искали твои следы у реки, я просто взял азимут и пришел сюда. Ждал тебя. Думал, ты быстрее бегаешь. Стареешь, брат.
Я скосил глаза. Настя стояла у самого края крыльца, ближе к лесу. Бизон смотрел только на меня. Для него девчонка была мебелью, досадной помехой. Я был его целью. В его глазах я видел смерть. Не быструю и легкую, а долгую, вдумчивую. «Он не убьет меня сейчас. Я нужен ему живым, чтобы узнать, где остальные».
— Беги! — шепнул я одними губами, не поворачивая головы к Насте.
— Что ты там бормочешь? — Бизон сделал еще шаг. — Молишься? Поздно!
— Беги! — заорал я и бросился на него.
Это был жест отчаяния. Я был безоружен, измотан, а он сыт, полон сил и с пушкой. Я успел сделать два шага. Бизон даже не дернулся. Он просто чуть повел стволом. Хлоп. Пуля ударила в доску крыльца у моей ноги. Хлоп. Вторая прошила мое плечо. Меня развернуло и швырнуло в снег. Боль обожгла, как кипятком. Краем глаза я увидел мелькнувшую тень. Настя. Она не стала спорить, не стала геройствовать. Она прыгнула с крыльца в сугроб и растворилась в кустах, как белка. Один из боевиков Бизона, который вынырнул из леса следом за хозяином, вскинул автомат.
— Отставить! — рявкнул Бизон. — Пусть бежит! Куда она денется? В тайге сгинет или сама приползет? Нам нужен этот!
Он подошел ко мне. Я лежал в снегу, зажимая простреленное плечо. Кровь, ярко-алая на белом, пульсировала сквозь пальцы. Бизон навис надо мной, закрывая небо.
— Ну что, партнер? — Он пнул меня носком ботинка под ребра. Больно до хруста. — Набегался?
— Пошел ты, — прохрипел я. — Обязательно пойду и тебя с собой возьму.
— Нам с тобой, Витя, есть о чем поговорить. Должок за тобой. Девять миллионов. Плюс проценты. — Он наклонился, схватил меня за волосы и рывком поднял голову. — Ты вызвал ментов?
Я молчал, глядя ему в глаза.
— Молчишь? Значит, вызвал. Молодец. Теперь у нас цейтнот. Но ты не переживай, вертолет летит долго, а человеческое тело ломается очень быстро. Мы успеем пообщаться. — Он кивнул своим амбалам. — Вяжите его и тащите в деревню. У нас там культурная программа намечается.
Мне скрутили руки за спиной пластиковой стяжкой, прямо поверх раны. Я взвыл от боли, и в глазах потемнело. Меня волокли по снегу, как мешок с картошкой, обратно в тот ад, из которого я пытался выбраться. Я смотрел на уходящее в небо солнце и понимал — это конец. Рация сработала, помощь придет. Но я ее уже не увижу. Бизон выжмет из меня все, что ему нужно, а потом оставит гнить в канаве. Единственная надежда была на то, что Настя доберется до своих, что женщины не сдадутся. Но я даже не представлял, какой инструмент для допроса приготовил Бизон.
— Ты не расстраивайся, Витя! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Вертолет твой прилетит часа через четыре, не раньше. А нам с тобой делов-то. На полчаса. Поговорим, попьем чайку. Ты мне расскажешь, где прячутся твои бабы. Я их заберу и уеду. А ты останешься ждать ментов. Если доживешь, конечно.
Я молчал. Я берег силы, чтобы просто не упасть лицом в снег. Когда мы вошли в деревню, она выглядела как после набега Орды. Двери домов распахнуты настежь, окна выбиты, во дворах валяются растоптанные вещи. Посреди улицы, у дымящегося костра, сидели остатки банды. Зрелище было жалкое, но злое. Серый, тот самый, что попал в мою волчью яму, лежал на матрасе с шиной на ноге и стонал. Второй, которому я прострелил бок самострелом, пил водку из горла, пытаясь заглушить боль. И третий, лысый, здоровый как шкаф, чистил автомат. Увидев нас, лысый сплюнул.
— Наконец-то! Ну что, Боря, где девки?
— Девки спрятались, — усмехнулся Бизон. — Но этот пассажир знает, где искать.
Меня швырнули на землю у старого сарая. Я упал на больное плечо, в глазах потемнело. И я, кажется, на секунду отключился. Очнулся от того, что мне в лицо плеснули ледяной водой. Надо мной сидел Бизон, на корточках. В руке он вертел нож. Хороший такой нож, охотничий, с зазубренным лезвием. Не для резки колбасы, а для того, чтобы рвать плоть.
— Ну, Виктор Андреевич, — сказал он почти интимно, наклоняясь к моему уху. — Времени у нас мало, поэтому давай без прелюдий. Где схрон?
— Пошел ты, — прохрипел я. Губы пересохли, язык еле ворочался.
— Грубо, — цокнул он языком. — Непедагогично. Я ведь бизнесмен, Витя. Я люблю сделки. Ты мне информацию, я тебе жизнь. Откажешься, я начну забирать у тебя запчасти.
Он взял мою левую руку. Стяжку разрезали, но держали меня двое амбалов так, что я не мог шелохнуться. Бизон распрямил мою ладонь на деревянной колоде, на которой раньше, видимо, рубили кур.
— Начнем с мизинца, — сказал он буднично. — Он все равно бесполезный. Чай пить, оттопырив, ты вряд ли будешь.
Я смотрел на это, как в замедленной съемке. Лезвие коснулось кожи, холодная сталь.
— Где они? — спросил Бизон.
Я сжал зубы так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Я вспомнил Настю, вспомнил Ольгу. Если я скажу, их найдут, их увезут, их превратят в товар.
— Нет, — выдохнул я.
Бизон вздохнул, с сожалением, как добрый учитель, которому приходится ставить двойку.
— Ну, как хочешь.
Резкое движение, хруст. Я даже не понял сначала, а потом пришла боль. Она не была острой, она была огромной, горячей, всепоглощающей. Я заорал. Я орал так, что сорвал связки. Меня выгнуло дугой, но руки держали крепко.
— Один есть, — констатировал Бизон, смахивая кровь с клинка. — Осталось девять. Следующий — безымянный, с кольцом. Символично, да? Ты же жену бросил. Кольцо тебе ни к чему.
Я дышал тяжело, со свистом. Кровь хлестала из обрубка, заливая колоду. Мир сузился до размеров этой окровавленной деревяшки.
— Даю минуту на подумать.
Бизон встал, вытер нож о мою куртку.
— Серый, пригляди за ним.
Он отошел к костру, взял бутылку водки, сделал глоток. Бандиты заржали над какой-то шуткой. Им было плевать. Для них это была рутина. Я остался лежать в грязи, прижимая изувеченную руку к груди. Рядом сидел Серый, тот с переломанной ногой. Он держал пистолет, направленный на меня, но смотрел куда-то в сторону, морщась от собственной боли. В голове туман, шок, мысли путаются. Сказать? Прекратить это? Просто сказать «они в пещере у реки» и все закончится, боль уйдет. Но потом я представил глаза Насти, когда ее потащат в машину Бизона. Представил, что с ней сделают эти животные. Нет, лучше сдохнуть. Пусть режет всего.
Пссс. Тихий звук. Я подумал, что у меня галлюцинации.
— Виктор Андреевич.
Шорох за стеной сарая. Доски там были гнилые, старые. Одна из них медленно, без скрипа отодвинулась в сторону. В щели показался глаз. Испуганный, голубой глаз. Вера. Та самая Вера, которая нас предала. Которая зажгла дым. Которая сидела в пещере и тряслась от страха. Что она здесь делает?
— Тише, — одними губами прошептала она. — Не смотрите на меня.
Я скосил глаза на Серого. Тот пытался поудобнее устроить сломанную ногу и матерился сквозь зубы. На меня он не смотрел. В щель просунулась рука. Худая, грязная рука с зажатым в ней кухонным ножом.
— Повернитесь. Я разрежу.
Шепот Веры был едва слышен за треском костра. Я начал медленно, миллиметр за миллиметром, поворачиваться к стене спиной, будто от боли корчусь.
— Куда вертишься? — рявкнул Серый.
— Я замер. — Больно, — простонал я. — Рука!
— Терпи! — хмыкнул он. — Скоро вообще болеть нечему будет.
Он снова отвернулся. Я прижался спиной к щели. Почувствовал, как лезвие ножа коснулось веревки, которой мне снова стянули руки, пока Бизон отдыхал. Вера пилила путы. Я чувствовал, как дрожат ее руки. Одно неловкое движение, и она вскроет мне вены. Или Серый заметит. Но она пилила. Упорно, отчаянно. Девчонка, которая еще вчера была предателем, сегодня пришла в логово зверя, чтобы спасти меня. Почему? Искупление? Или просто поняла, что Бизон обманет в любом случае? Щелк. Веревка ослабла.
— Уходите, — шепнула она. — Там засыпан овраг, кусты. Можно уползти.
— А ты? — спросил я, не разжимая губ.
— Я отвлеку. Побегу к лесу.
Она хотела пожертвовать собой. Снова. Но теперь ради спасения.
— Нет, — решил я. — Хватит жертв.
Мои руки были свободны, но я был слаб. Крови потерял много. Бежать я не смогу. Они догонят меня через сто метров. Мне нужно оружие. Я огляделся. Сарай был завален хламом. Сломанные грабли, дырявые ведра. И тут в углу, полускрытый рваной мешковиной, я увидел его. Топор. Старый колун. Ржавый, тяжелый, с длинной ручкой. План родился мгновенно. Безумный, самоубийственный план. Но другого не было. Бизон скоро вернется. За безымянным пальцем. Он подойдет близко. Он будет уверен, что я связан, сломлен и беспомощен.
— Эй, Витя! — голос Бизона раздался от костра. — Отдохнул? Пора продолжать банкет.
Он шел ко мне. Медленно, вальяжно, поигрывая ножом. Лысый и еще один шли следом, предвкушая зрелище. Я сжал рукоять колуна, которая лежала прямо за моей спиной, в щели. Вера уже исчезла. Я лежал, притворяясь полумертвым, руки за спиной, якобы связанные.
— Вставай! — скомандовал Бизон, подойдя на два шага. — Или тебя поднять!
— Сам! — прохрипел я.
Я начал подниматься, медленно шатаясь. Бизон ухмылялся. Он опустил пистолет. Он видел перед собой раздавленного человека. Я выпрямился, пошатнулся, делая вид, что падаю, и в этот момент перехватил колун обеими руками. Это был мой единственный шанс. Один удар. Если промахнусь, меня изрешетят. Я вложил в этот замах всё. Всю боль от отрезанного пальца, всю ненависть за разрушенную жизнь, всю ярость загнанного зверя.
— Получай! — заорал я.
Колун взлетел, описывая дугу. Бизон увидел блеск металла в последний момент. Его глаза расширились. Улыбка исчезла. Он попытался отшатнуться, вскинуть руку с пистолетом. Хруст. Топор не попал в голову. Бизон был быстрым. Лезвие врубилось ему в плечо, прорубая куртку, мясо и ключицу. Бизон взревел, не как человек, как раненый медведь. Пистолет выпал из его руки.
— Убить его! — заорал он, падая на колени.
Я не стал ждать. Я бросил топор, который застрял в кости, и рванул прочь. Мимо ошалевшего Серого, через забор, в сторону оврага. Сзади захлопали выстрелы, пули визжали вокруг, вгрызаясь в землю. Но я уже не чувствовал боли. Во мне бурлил чистый адреналин. Я бежал к реке. Я вел их за собой, прямо в то место, откуда нет выхода. Сзади трещали кусты. Бизона я вывел из строя, с топором включиться далеко не убежишь. Но его цепные псы, Лысый и Ванька, были целы, злы и вооружены.
— Стой! — орал Лысый где-то метрах в пятидесяти. — Ноги прострелю!
Я не оборачивался. Я петлял, как заяц. Моя задача была не убежать. Моя задача была заманить. Я знал этот распадок. Узкий каменный коридор, зажатый между двумя отвесными скалами. Тупик. Если загнать туда зверя, ему некуда деваться, кроме как лезть на стену или разворачиваться под пули. Я влетел в каменный мешок, спотыкаясь о валуны. Ноги скользили по мокрому мху. Впереди показался тупик.
Отвесная стена метров двадцать высотой. Всё. Финита ля комедия. Дальше бежать некуда. Я развернулся, прижавшись спиной к холодному камню. Тяжело дышал, сплевывая вязкую соленую слюну. Через минуту из-за поворота выскочили они. Лысый и Ванька. С автоматами наперевес. Увидели меня, загнанного в угол, и расплылись в хищных ухмылках. Они даже шаг замедлили. Куда торопиться? Дичь в ловушке.
— Ну всё, егерь! — Лысый сплюнул под ноги. — Добегался! Сейчас мы тебя будем на ремни резать. Медленно. За Бизона, за Серого, за машины!
Ванька хихикнул, поднимая ствол.
— Давай я ему сначала колено прострелю, чтобы не дергался.
Я смотрел на них и молчал. Я смотрел не на дуло автоматов, а чуть выше, на край скалы, нависающей над их головами. Там, среди серых камней и пожухлой травы, я заметил движение, едва уловимое, мелькнул край платка.
— Что молчишь? — Лысый подошел ближе. — Метров десять. Идеально. Молишься?
— Нет! — сказал я громко, чтобы мой голос эхом отлетел от стен. — Жду!
— Чего ждешь?
— Камней с неба!
Лысый нахмурился, не понимая. А потом... Потом земля дрогнула. Сверху раздался скрежет, будто великан провернул жернова, и на головы бандитов обрушился ад. Это не была случайность, это была работа пятнадцати женщин, которые полчаса таскали валуны, готовя эту ловушку. Они столкнули вниз подготовленную ось. Тонны камней, щебня и земли рухнули в узкий коридор. Ванька даже пикнуть не успел, его накрыло сразу, с головой. Просто был человек, и нет человека, только облако пыли. Лысый успел отпрыгнуть к стене, закрыть голову руками. Камни били его по спине, по ногам, но основная масса пролетела мимо, завалив выход.
Когда пыль осела, в распадке стояла тишина. Мертвая. Лысый, весь белый от известковой пыли, кашлял, пытаясь выбраться из завала. Автомат его заклинило или выбило из рук, он был безоружен. Он поднял голову и увидел меня. Живого. А потом поднял глаза выше и увидел их. На краю обрыва стояли женщины. Ольга, Настя, Марья Игнатьевна, Вера. Они стояли молча, глядя вниз суровыми холодными глазами. Как судьи.
— Эй! — заорал Лысый, и в голосе его был животный страх. — Вы чего? Вы же бабы! Я... Я вас всех...
Сверху упала веревка, прямо к моим ногам.
— Цепляйся, Витя! — крикнула Ольга.
Я обмотал конец веревки вокруг пояса, зажал здоровой рукой.
— Тяните!
Меня рванули вверх. Я карабкался по стене, помогая ногами, морщась от боли в плече. Лысый остался внизу, один, в каменном мешке с погребенным заживо напарником.
— Не оставляйте меня! — завыл он. — Гады! Я сдамся! Я все скажу!
Когда меня втянули наверх, я рухнул на траву. Ольга тут же оказалась рядом, обняла, проверяя, цел ли.
— Живой! Господи, живой!
— Бизон! — прохрипел я. — Надо найти Бизона! Он ранен, но он уйдет!
Мы вернулись к деревне через полчаса. Картина изменилась. Банда была разгромлена. Серый с переломанной ногой валялся у сарая, брошенный своими. Охранник у машин был связан. Ванька под камнями. Лысый в ловушке. Оставался только вожак. Мы нашли его на окраине, у того места, где начиналась тропа к болотам. Бизон полз. Топор торчал у него в плече, он потерял много крови, но упрямо, как раненая росомаха, полз прочь. В другой руке он сжимал пистолет. Увидев нас, толпу женщин с вилами и дробовиками и меня, шатающегося, но стоящего на ногах, он попытался приподняться.
— Не возьмете! Я вас всех..!
Он поднял пистолет. Рука дрожала. Марья Игнатьевна шагнула вперед. В руках у нее была та самая дедовская двустволка.
— Брось пукалку, — сказала она спокойно. — Отбегался.
Бизон нажал на курок. Щелк. Осечка. Или патроны кончились. Он злобно швырнул пистолет в снег и засмеялся. Жутко. Хрипло.
— Ну что, убьете меня? Давайте. Бабье. Кишка тонка. Я Бизон. Меня менты боятся. Меня прокуроры крышуют. Вы помрете все, когда мои люди узнают.
И тут небо разорвал рокот. Сначала далекий, потом нарастающий, перекрывающий все звуки леса. Мы подняли головы. Над верхушками деревьев появились вертушки. Два хищных Ми-8 с маркировкой Росгвардии. Ветер от винтов пригнул траву к земле, поднял снежную пыль. Бизон перестал смеяться. Он смотрел в небо с выражением абсолютного детского неверия. Он был уверен, что купил всех, но он забыл, что есть вещи, которые нельзя купить. Например, резонанс. Мой звонок про заложников и трупы сработал как надо. Вертолеты зависли над поляной. По тросам посыпались бойцы. Черные маски, бронежилеты, короткие автоматы. ОМОН. Они работали жестко, быстро, красиво.
— Всем лежать! Руки за голову! Оружие на землю!
Нас тоже уложили, на всякий случай. Но я лежал в снегу и улыбался, как идиот. Потому что видел, как двое здоровенных бойцов крутят Бизона. Они не церемонились. Рывком выдернули топор, он взвыл так, что уши заложило. Заломили руки, надели наручники. Лицом в грязь, сапогом на шею. Король тайги, хозяин жизни. Теперь он был просто куском мяса в наручниках. Ко мне подошел офицер, снял маску. Усталое, немолодое лицо. Майор Громов.
— Кто старший? — спросил он, оглядывая наше разношерстное войско.
— Я! — я с трудом сел. — Соколов! Егерь! Это я звонил.
Громов посмотрел на мою руку без пальца, на простреленное плечо, на женщин с вилами.
— Ну ты даешь, егерь, — покачал он головой. — Устроил тут Сталинград. Живые есть среди нападавших?
— Есть. Трое. Один под завалом, двое здесь. Разберемся.
— Медик, сюда!
Пока мне бинтовали руку и кололи обезболивающее, я смотрел, как грузят Бизона. Он уже не орал. Он сдулся. Стал маленьким. Жалким. Он встретился со мной взглядом. В его глазах больше не было той наглой силы. Там был страх. Животный страх перед клеткой. Ольга подошла ко мне, села рядом на ступеньку крыльца.
— Все? — спросила она тихо.
— Все, Оля, закончилось.
Она положила голову мне на здоровое плечо и заплакала. Тихо, беззвучно, выпуская все напряжение этой бесконечной ночи. Деревня наполнялась людьми в форме — следователи, эксперты, врачи. Описывали трупы, фотографировали оружие, допрашивали женщин. Машина правосудия завертелась. Медленно, со скрипом, но неотвратимо. Но среди этой суеты, среди радости победы, меня кольнула острая игла. Я огляделся. Настя стояла в стороне, обнимая Веру. Они обе смотрели на вертолеты. А рядом с ними стояла Марья Игнатьевна. Она держала в руках старую фотографию в рамке. Фотографию Дарьи. Мы победили. Мы выжили. Но цена... Дарья погибла. Я остался калекой. Девочки пережили ад. И самое главное. Где остальные? Где те, кого увезли раньше? Катя, Соня, Иринка. Где мать Веры? Бизон арестован, но он молчит.
Автор: В. Панченко
Громов подошел ко мне, закуривая.
— Знаешь, Соколов, — сказал он, выпуская дым, — ты, конечно, герой, но по документам ты здесь никто, и оружие у тебя быть не должно, и трупы эти оформлять замучаемся.
— Оформляйте, — сказал я. — Мне плевать. Главное, найдите остальных.
— Каких остальных?
— Девушек, которых они увезли. У него база под Иркутском. Там рабы. Живой товар. Если вы сейчас же не отправите туда группу, его подельники узнают про арест и зачистят все.
Громов напрягся, выбросил сигарету.
— Координаты знаешь?
— Точных нет, но Вера знает. Девчонка вон та.
Майор кивнул и быстрым шагом направился к Вере. Я закрыл глаза. Меня начало трясти. Отходняк. Я сделал все, что мог. Я не сбежал. Я остался. Но будет ли этого достаточно, чтобы вернуть тех, кто исчез в черной дыре работорговли
***
Прошла неделя после того, как Бизона увезли в наручниках. Деревня, которой нет на картах, гудела, как растревоженный улей. Вертолеты садились и взлетали. Следователи в гражданском, эксперты в комбинезонах, важные чиновники в костюмах, которые смотрелись среди сугробов и бревенчатых изб, как инопланетяне. Меня таскали на допросы каждый день, но теперь не как обвиняемого, а как главного свидетеля.
Майор Громов сдержал слово. Он копнул под Бизона так глубоко, что вскрылся гнойник размером с Байкал. Оказалось, наша таежная история — это только верхушка айсберга. Торговля людьми, рэкет, убийство. Бизон шел к пожизненному уверенной походкой. И самое главное выяснилось насчет моего долга. Того самого, из-за которого я бросил семью и бежал в тайгу.
— Липа! — бросил мне Громов, листая папку с экспертизой. — Подпись подделана, нотариус куплен. Ты чист, Соколов. Юридически ты никому ничего не должен. Можешь возвращаться в Красноярск, восстанавливать документы и жить спокойно.
Я слушал его и кивал. Свобода. То, о чем я мечтал полтора года. Но почему-то радости не было. Была пустота. И ожидание. Мы все ждали главного — новостей из-под Иркутска. Туда, на базу Бизона, вылетел спецназ сразу после допроса Веры. Вера нарисовала схему по памяти, сдала все явки и пароли. Она спасала мать. Три дня тишины. Три дня вся деревня ходила как в воду опущенная. Женщины не работали, просто сидели у окон и смотрели на небо. И вот на четвертый день небо загрохотало. Транспортный Ми-8 зашел на посадку на ту самую поляну, где мы жгли джипы. Мы побежали туда всей толпой. Я, Ольга, Настя, Марья Игнатьевна, даже раненые ковыляли.
Когда аппарель вертолета откинулась, из брюха машины начали выходить люди. Сначала бойцы спецназа, потом врачи, а потом из люка показалась женщина. Седая, худая, как скелет, в какой-то нелепой казенной куртке не по размеру. Она щурилась от яркого солнца и снега. Она не верила, что это не сон.
— Мама! — крик Веры, наверное, слышали даже медведи в берлогах.
Девчонка, которая предала нас, а потом спасла мою шкуру, рванула через сугробы. Она сбила мать с ног, они упали в снег и просто выли. Не плакали, выли. Гладили друг друга по лицам, целовали руки. Следом вывели еще двоих. Соня и Иринка. Те, кого увезли полгода назад. Они были похожи на тени. Взгляды потухшие, движения дерганые. Но они были живы. Их встретили молчанием, а потом толпа женщин просто сомкнулась вокруг них. Обнимали, укутывали в шали, шептали что-то ласковое.
Я стоял в стороне, курил одну за одной. Громов угостил пачкой нормальных сигарет. И чувствовал, как комок в горле мешает дышать. Ради этого стоило потерять палец. Ради этого стоило получить пулю. Хотя не обошлось и без черных вестей. Кате, той первой, которую забрали два года назад, среди спасенных не было. Громов отвел глаза и тихо сказал мне:
— Ее продали за кордон. След потерян. Шансов почти нет.
Мы не стали говорить об этом вслух в тот день. Хватит с нас горя. Потом началась другая война, бюрократическая. В деревню нагрянула комиссия. Важный чиновник, пухлый, с портфелем, бегал по избе Марьи Игнатьевны и брызгал слюной.
— Это же дикость! Двадцать первый век! Люди без паспортов, дети без школы! Немедленно всех эвакуировать, расселить в райцентре, детей в интернат, старух в дом престарелых!
Я думал, Марья Игнатьевна его кочергой огреет. Но она поступила мудрее.
— Слышь, милок, — сказала она, наливая ему своего фирменного чаю, после которого, говорят, даже мертвые плясать начинают. — Мы тут тридцать лет без вас жили. Сами рожали, сами хоронили, сами от бандитов отбивались, пока вы в кабинетах штаны протирали. Хотите паспорта выдать? Выдавайте. Здесь. Хотите школу? Присылайте учителя. А с места мы не сдвинемся. Это наша земля. Здесь наши могилы.
Чиновник пыхтел, угрожал, звонил начальству. Но резонанс в СМИ уже пошел. Таежные Амазонки, деревня-призрак. Журналисты, мои коллеги по перу, раздули историю до небес. Выселять героических женщин насильно никто не решился. В итоге сошлись на компромиссе. Деревню признают, привозят документы, налаживают связь и медицину. Но живут они здесь, дома.
***
Наступил декабрь. Деревня потихоньку оживала. Чинили крыши, вставляли стекла. Соня и Иринка начали выходить на улицу, робко улыбаться. Вера от матери не отходила ни на шаг. Я жил у Марьи Игнатьевны. Моя избушка на дальнем кордоне осталась пустой. Рука заживала. Культя на месте мизинца ныла на погоду, плечо тянуло, но я уже мог колоть дрова. Под Новый год мы устроили пир, настоящий, с елкой, которую мы с Настей срубили на опушке, с пирогами, с олениной, с самогоном. Собрались в самом большом доме. Все тридцать восемь человек, плюс спасенные, плюс я. Тесно, жарко, шумно. Марья Игнатьевна подняла первый тост.
— За тех, кого нет, — сказала она строго.
Все затихли. Вспомнили Дарью. Ее могила была свежей, укрытой еловыми лапами. Вспомнили тех мужиков, что сгорели тридцать лет назад. Выпили молча, не чокаясь.
— И за тех, кто пришел, — продолжила она, глядя на меня. — За Виктора Андреевича.
Я смутился, хотел спрятаться за кружкой.
— Не прячься, егерь, — улыбнулась Ольга. — Ты теперь наш, крещенный огнем.
И тут началось. Песни, пляски под гармонь. Откуда она взялась, загадка? Я смотрел на эти лица. Простые, грубые, красивые лица людей, которые прошли через ад и остались людьми. Настя кружилась в танце, смеялась. Вера сидела рядом с мамой, положив голову ей на плечо, и выглядела абсолютно умиротворенной. Я вышел на крыльцо, чтобы подышать. Морозная ночь. Звезды такие яркие, что, кажется, протяни руку и обожжешься. Тайга спала, укрытая снегом. Тишина. Сзади скрипнула дверь. Ольга. Накинула шаль, встала рядом. Мы молчали минуту. Просто курили. Я снова начал, грешен. И смотрели на дым из труб.
— Ты уедешь? — спросила она. Просто, без надрыва.
Этот вопрос висел в воздухе уже неделю. Документы мне восстановили, обвинения сняты. Я мог вернуться в Красноярск, открыть новый сервис, найти новую жену, старая-то меня списала, вернуться в комфорт, к теплому унитазу и интернету. Я посмотрел на свою левую руку. Четыре пальца. Шрамы.
— Знаешь, Оля, — начал я, — в той жизни я все время куда-то бежал. За деньгами, за успехом, от долгов. Я думал, что счастье — это когда у тебя много всего. Машина крутая, квартира большая. — Я затянулся морозным воздухом. — А оказалось, что счастье — это когда ты кому-то нужен. По-настоящему. Не как кошелек, не как функция, а как человек.
Ольга смотрела на меня своими темными, глубокими глазами. В них отражались звезды.
— И что ты решил, Соколов?
— Я решил, что в городе мне делать нечего. Там пробки и воздух плохой. И Бизоны там в костюмах ходят, а не в камуфляже. — Я выбросил окурок в сугроб. — Я остаюсь, Оля. Если вы меня не выгоните, конечно.
Она улыбнулась. Впервые за все это время я увидел в ее улыбке не силу, не иронию, а нежность. Она взяла мою изувеченную руку в свои ладони. Они были теплыми и шершавыми.
«— Дурачок ты, Соколов», — сказала она тихо. — Кто ж тебя выгонит? Ты теперь главный экспонат нашего музея. Единственный мужик на сто верст. Беречь тебя надо.
Мы стояли на крыльце, плечом к плечу. Из дома доносился смех и звон посуды. А я чувствовал, как внутри меня, там, где полтора года был ледяной ком страха и одиночества, начинает разливаться тепло...