Геолог сорок лет молчал о том

Геолог сорок лет молчал о том, что увидел в тайге под Кодинском. Перед смертью рассказал коллеге.

В сентябре восемьдесят третьего года из Красноярска в Кодинск вылетел рейс с группой геологов на борту. Группа была небольшая, четыре человека: руководитель — доктор наук, лет шестидесяти, по имени-отчеству Аркадий Львович; два младших научных сотрудника, под тридцать; и лаборант, двадцати пяти лет, по имени Слава, недавно после армии. По бумагам экспедиция шла в нижнее течение Ангары снимать стандартные геомагнитные параметры. Фактически Аркадий Львович уговорил коллег свернуть с маршрута и заглянуть на Кову.
Повод был: весной в журнале «Техника — молодёжи» появилась небольшая заметка по письму охотника Михаила Панова из деревни Усть-Кова. Панов рассказывал об аномальной поляне в глухой чаще Кежемского района, где гибнет всё живое и где не растёт трава. Заметка была на одну колонку, без географических координат, со ссылками на пастушеские истории конца двадцатых годов. Аркадий Львович показал её в лаборатории и сказал: «Поедем посмотрим. По дороге.»
Из Кодинска шла баржа по Ангаре до устья Ковы. Кова — река-приток, узкая, быстрая, торфянистая. Поднялись по ней на моторке до деревни Карамышево. Деревня была живая: изб шестьдесят, школа, магазин, дымили печи, у заборов паслись козы, мальчишки ловили рыбу с мостков. Через двадцать с лишним лет её снесут бульдозерами перед затоплением Богучанским водохранилищем, а пока стоял восемьдесят третий год, тёплая ранняя осень, и в избе на краю деревни жил охотник Степан Лукич с женой и старой лайкой Кайрой.
Когда Аркадий Львович объяснил, куда нужно проводника, Степан Лукич молчал минут пять. Сидел на скамейке у избы, курил папиросу «Прибой», смотрел в землю. Потом сказал коротко:
— Доведу до старой тропы. Дальше сами. И собаку с собой не отдам.
Из Карамышева вышли на следующее утро, налегке, с двумя палатками и приборами. Шли на северо-восток, по азимуту тридцать пять, как было указано в архивных материалах Сибирской академии наук, рассекреченных годом ранее. Первый день прошли километров двадцать пять по Мурской тропе — старой зимовочной тропе охотников. Местами она терялась в брусничнике, местами уходила под бурелом, но Степан Лукич её помнил. Стояла сухая осень, по утрам подмерзала роса, кричали редкие припоздавшие гуси. Степан Лукич шёл впереди, разговаривал мало, отвечал кивком.
На второй день к обеду вышли к развилке у каменистого ручья. Степан Лукич снял рюкзак, сел на пень, закурил.
— Я отсюда возвращаюсь, — сказал он. — Вон по тому склону наверх, через седловину. Дальше будет болото — идите по нему правее. Воду из тех мест не пейте. И через бор пойдёте — там не курите.
— Степан Лукич, а вы сами там бывали?
Старик посмотрел в сторону болота, потом обратно.
— Близко был. Дальше — нет.
Подхватил Кайру на руку — она у него висела как тряпичная — и пошёл по тропе назад, не оборачиваясь.
Группа осталась вчетвером. Болото прошли часа за четыре. Низкое, моховое, с редкими сухими соснами и редкими брусничными кочками. На том берегу начинался бор, и в нём что-то было сразу не так. Деревья стояли, но кора облезала длинными полосами, иголок на ветвях почти не осталось. Грибов под ногами не было. Не пели птицы. Один из лаборантов, Витя, шёл впереди, потом остановился и сказал тихо:
— Аркадий Львович, тут не слышно ничего.
Аркадий Львович кивнул, не глядя.
Шли они теперь молча, не оборачиваясь и не переговариваясь. Под сапогами пружинила сухая хвоя многолетней давности. Воздух был холоднее, чем в болоте, как будто бор стоял в собственной погоде. Аркадий Львович достал из рюкзака барометр и через минуту убрал назад, ничего не сказав.
Через полтора километра по мёртвому бору вышли на поляну.
Она была примерно овальная, метров двести в длину, сто в ширину. На земле — ни травинки. Земля чёрная, рыхлая, как пепел, перемешанный с песком, местами проглядывал светлый суглинок. По периметру, на опушке, лежали кости. Череп лося с рогами лежал ближе всего к ним; рядом — кости поменьше, рога молодого зверя. Дальше, шагах в десяти, виднелась целая мёртвая собака с серой свалявшейся шерстью. Под одной сосной — две вороны с раскинутыми крыльями, нетронутые. Сосна над ними была сухая, и кора на ней висела клочьями.
Аркадий Львович шагнул на поляну первым. Прошёл двадцать шагов, остановился. Земля под ногами поскрипывала, как зола в потухшем кострище. Он обернулся, помолчал, потом достал из рюкзака компас и поставил на чёрную землю. Стрелка раскручивалась против часовой и крутилась минуты три, не останавливаясь. Достал второй компас, прецизионный, поставил рядом. У второго стрелка стояла на месте, но дрожала.
Лаборант Слава, тот самый молодой парень после армии, был спокойный, спортивный, не нервный. Он зашёл на поляну дальше всех, метров на пятнадцать. Постоял там, оглядываясь. Начал разворачиваться. Сказал, не повышая голоса:
— Аркадий Львович, у меня голова.
И сел на чёрную землю.
Витя и второй лаборант вытащили его обратно за опушку, под бор. В обморок Слава не падал, шёл сам, но плохо. Жаловался на головную боль и на жжение между лопатками. Расстегнули штормовку, задрали свитер. На спине, по всей лопатке слева, кожа была красная, гладкая, без следов одежды — будто прижгли изнутри. Сам Слава ожог не чувствовал. Жаловался только на жар внутри.
Аркадий Львович сказал коротко:
— Уходим.
Поляну успели снять на «Зенит» с трёх ракурсов: общий план, край с костями, чёрная земля у носка сапога. Свернулись за десять минут.
Обратно к развилке вышли к вечеру. Шли быстро, почти бегом, через тот же мёртвый бор, через болото. Степан Лукич ждал на старом месте. Сидел на пеньке, курил, Кайра лежала у ног. Спрашивать ничего не стал — посмотрел на Славу, который шёл, шатаясь и повторял одну фразу: «Я не понял, я не понял.» Поднялся, погасил окурок ботинком.
— До деревни доведу. Дальше его в больницу.
В Карамышеве переночевали в избе соседки Степана Лукича, утром на моторке ушли в Кодинск. Славу госпитализировали в районную больницу. Ожог зажил быстро, дней за десять. Голова болела дольше — недели две, потом отпустило. Плёнку с «Зенита» проявили в институте; все тридцать шесть кадров оказались засвеченными, ровно по всей плёнке, как от прямого солнца. Никаких внешних повреждений на катушке не было.
Отчёт по экспедиции Аркадий Львович сдавать не стал. В графе цели поездки осталась стандартная формулировка о геомагнитных замерах нижней Ангары. Карамышево, Кова, Степан Лукич, поляна — в бумагах не упомянуты ни строкой.
Через год Слава уволился из института. Вернулся к матери в Иваново, устроился слесарем на текстильный комбинат. Осенью восемьдесят пятого ему стало плохо на работе, увезли в больницу. Диагностировали опухоль головного мозга, неоперабельную. В декабре того же года его не стало. Двадцать семь лет.
На похороны в Иваново ездил Витя. Мать Славы спрашивала, не было ли у её сына на работе какого вредного производства, рентгена, химии. Витя сказал, что не было. Аркадий Львович в это время болел гриппом и не приехал. Прислал телеграмму на четыре слова и денежный перевод.
Витя, который тогда первый услышал тишину в бору, до сих пор работает геологом в Красноярске. Об экспедиции говорить отказывается. Однажды, лет десять назад, на годовщине Аркадия Львовича — тот умер в две тысячи восьмом — Витя сел в стороне от стола, сказал тихо коллеге: «Я этой поляны до сих пор боюсь. Во сне иногда.» Коллега кивнул и налил.
Деревня Карамышево перестала существовать в две тысячи двенадцатом. Жителей расселили, дома снесли бульдозерами, нижнее течение Ковы ушло под Богучанское водохранилище. Степан Лукич до затопления не дожил — умер в девяносто шестом, на восьмом десятке, у себя в избе. Кайру он похоронил за два года до того.
Те, кто пробовал найти поляну после двухтысячных, возвращаются с туманными описаниями: то ли нашёл что-то похожее, то ли нет. Карты разнятся, азимуты не сходятся, тропа заросла, ориентиры сместились. Болот в тех местах много, мёртвых боров тоже хватает. Поляну с костями не описывает никто.
Может, она зарастает. Может, ушла под воду. Может, теперь её просто не видно.

Он встретил то, чего не должно существовать: Грибник рассказал о существе, прыгавшем по елям. Случай в 1986 году
Это случилось в сентябре 1986 года в глухих карельских лесах, недалеко от деревни Ведлозеро. Пятьдесятдвухлетний Иван Петрович Семёнов, опытный грибник, знавший каждый уголок этих мест с детства, отправился в лес за поздними грибами — груздями и рыжиками, которые особенно хорошо шли после первых осенних туманов. День выдался тихим, пасмурным, с той особой лесной тишиной, которая наступает перед дождём. Воздух был насыщен запахом влажной хвои, прелых листьев и далёкого дыма — кто-то жег порубочные остатки на дальних делянках.
Иван Петрович углубился в ельник — старый, почти нетронутый лес, где ели стояли как великаны, их верхушки терялись в низкой облачности. Здесь всегда было сумрачно, даже в солнечный день, а сейчас, под серым небом, царил полумрак, нарушаемый лишь редкими пятнами серого света, пробивавшегося сквозь густые лапы. Он шёл не спеша, внимательно осматривая подстилку, находил то семейство груздей под валежником, то несколько рыжиков у старого пня. Лес был щедр в этот день, и корзина постепенно наполнялась.
Первое странное ощущение пришло около трёх часов дня. Иван Петрович почувствовал, что за ним наблюдают. Не просто ощущение чьего-то присутствия, а конкретный, физически ощутимый взгляд, будто кто-то пристально следит за каждым его движением. Он остановился, огляделся. Ничего. Только ели, мох, валежник. Тишина. Но не обычная лесная тишина, а какая-то... напряжённая. Даже птицы не пели, не было слышно привычного шороха белок или дятла. Как будто весь лес замер в ожидании.
Он пожал плечами, решив, что это игра воображения, и двинулся дальше. Но ощущение не проходило. Наоборот, оно усиливалось. Иван Петрович снова остановился, на этот раз прислушался внимательнее. И тогда он услышал. Не звук в привычном понимании, а скорее вибрацию — низкую, едва уловимую, исходившую сверху. Он поднял голову, всматриваясь в зелёную мглу еловых крон. Сначала ничего не увидел. Только тёмно-зелёные лапы, серые стволы, пятна лишайников.
И тут движение. Быстрое, стремительное, на грани восприятия. Что-то тёмное мелькнуло между деревьями на высоте метров десяти. Иван Петрович замер, не веря своим глазам. Это было слишком быстро, чтобы разглядеть, но форма... форма была неправильной. Не птица, не белка. Что-то большее. Он прищурился, пытаясь поймать взглядом то, что уже исчезло.
Потом это повторилось. На этот раз ближе. Тёмная фигура промелькнула от одной ели к другой, двигаясь не по ветвям, а как будто перепрыгивая с дерева на дерево. Прыжок был невероятным — метров восемь-десять по горизонтали, при этом существо почти не теряло высоту. Оно не карабкалось, не перебиралось по ветвям — оно прыгало. Точными, мощными прыжками, как гигантская лягушка или... или что-то, для чего гравитация, казалось, не имела большого значения.
Иван Петрович почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он был не из робкого десятка — лесник в прошлом, он встречал и медведей, и волков, и даже однажды столкнулся с рысью. Но это было другое. Это было... неправильное. Противоестественное. Он медленно опустил корзину, не сводя глаз с того места, где исчезла фигура.
Тишина снова воцарилась, но теперь она была зловещей, гнетущей. Иван Петрович стоял неподвижно, слушая собственное сердцебиение, которое казалось невероятно громким в этой тишине. Минута. Две. Пять. Ничего. Он уже начал думать, что всё это показалось, игра света и тени в сумрачном лесу, когда...
Оно появилось. Не мельком, не в движении, а неподвижно, сидя на толстой ветви ели примерно в пятнадцати метрах от него и на высоте около восьми метров. Иван Петрович увидел его чётко, слишком чётко, чтобы можно было списать на галлюцинацию.
Существо было человекообразным, но не человеком. Ростом примерно с подростка, но пропорции были иными — длинные руки, неестественно согнутые в коленях ноги, которые, видимо, и позволяли совершать те невероятные прыжки. Тело покрыто чем-то тёмным — не шерстью, а скорее как будто грубой, бугристой кожей или корой, сливавшейся с цветом еловой хвои. Голова была относительно небольшой, без видимых ушей, с плоским лицом. Но самое жуткое — глаза. Они светились. Не отражали свет, а именно светились изнутри тусклым желтоватым светом, как у ночных животных, но ярче, осмысленнее.
Существо сидело неподвижно, смотря прямо на него. Иван Петрович почувствовал, как этот взгляд проникает куда-то глубоко внутрь, изучает, оценивает. Он не мог пошевелиться, парализованный не столько страхом, сколько чем-то иным — древним, инстинктивным пониманием, что перед ним не просто животное. В этом взгляде была... осознанность. Интеллект. Пусть чужой, непонятный, но интеллект.
Они смотрели друг на друга, может, минуту, может, пять. Время потеряло смысл. Потом существо медленно повернуло голову, осмотрело лес вокруг, и снова уставилось на Ивана Петровича. Его рот — если это был рот — слегка приоткрылся, но не для звука, а как будто для... обоняния. Оно словно пробовало воздух, изучая запах человека.
Иван Петрович сделал неуверенный шаг назад. Существо отреагировало мгновенно — не агрессивно, а настороженно. Оно присело чуть ниже, приготовившись к прыжку. Но не в его сторону, а в сторону. Как будто оценивало пути отступления.
"Кто ты?" — прошептал Иван Петрович, не ожидая ответа.
И ответ пришёл. Не словами, не звуком. В его голове возник образ. Чёткий, ясный. Он увидел лес — этот самый лес, но другим. Молодым, только начинающим расти после какого-то катаклизма. И увидел существ, похожих на то, что сидело на ветке, но много. Они жили здесь, в кронах деревьев, прыгали с ветки на ветку, строили что-то из веток и мха высоко на деревьях. Потом образ сменился — пришли люди. С топорами, пилами. Лес начал исчезать. Существа отступали глубже, в самые непроходимые чащи. Их становилось меньше. И наконец — одиночество. Долгое, многолетнее одиночество того, кто остался последним.
Образ исчез так же внезапно, как появился. Иван Петрович стоял, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Телепатия? Или его собственный мозг, пытаясь объяснить необъяснимое, породил эту историю? Но образ был слишком ясным, слишком детальным.
Существо, казалось, ждало его реакции. Ждало понимания. Иван Петрович медленно кивнул, не зная, поймёт ли оно этот жест. Кажется, поняло. Оно слегка склонило голову, и в его жёлтых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на... грусть? Сожаление?
Потом оно двинулось. Не прыгнуло сразу, а сначала осторожно перебралось на соседнюю ветку, затем на следующую. И только оказавшись метров на тридцать дальше, совершило тот самый невероятный прыжок — мощный, стремительный, почти бесшумный. За ним второй, третий. И через несколько секунд существо исчезло в зелёной мгле ельника.
Иван Петрович стоял ещё долго, пока не понял, что начинает темнеть. Он поднял корзину, автоматически проверил, все ли грибы на месте, и медленно пошёл к дому. Шёл не по своей тропе, а почти бессознательно, мысли были где-то далеко.
В деревне он никому ничего не сказал. Кто бы поверил? Даже сам он до конца не верил в то, что произошло. Может, это был галлюцинаторный психоз? Переутомление? Но образ в голове, эти жёлтые глаза, этот невероятный прыжок — всё было слишком реальным.
Он вернулся в тот ельник через неделю. Не за грибами, а чтобы... проверить. Найти следы, доказательства. И нашёл. На земле, под той самой елью, где сидело существо, он обнаружил вмятины — не от копыт, не от лап, а странные, как будто от чего-то, что приземлилось с высоты, распределив вес на две точки. А на ветке, где оно сидело, кора была слегка поцарапана — не когтями, а чем-то иным, оставившим странные параллельные борозды.
Иван Петрович начал собирать информацию. Расспрашивал стариков, рылся в местных архивах, слушал деревенские легенды. И постепенно сложилась картина. Легенды о "лесных людях", "древлянах", "лешаках" были в этих местах испокон веков. Но не как о мифических существах, а как о реальных, но редких обитателях глухих лесов. Говорили, что они избегают людей, живут высоко на деревьях, могут прыгать с дерева на дерево как белки, только больше. Некоторые старожилы вспоминали, что в детстве видели "что-то" в лесу, но взрослые отмахивались, называя это выдумками.
Самое интересное Иван Петрович нашёл в записях местного краеведа 1930-х годов. Тот описывал встречу охотника с "человекоподобным существом, прыгающим по вершинам деревьев" в этих же местах. И упоминал жёлтые глаза. Но записи оборвались — краевед исчез в 1930-е годы.
Иван Петрович Семёнов умер в 2003 году. Перед смертью он рассказал свою историю только одному человеку — племяннику, приехавшему из города. Тот, будучи человеком образованным, отнёсся к рассказу скептически, но записал его на диктофон. Эта запись позже попала к исследователям аномальных явлений.
А в карельских лесах под Ведлозером до сих пор иногда пропадают люди. Не часто, раз в несколько лет. И всегда в тех самых местах, где старый ельник граничит с болотами. Местные говорят, что это "лес забирает". Но те немногие, кто возвращался (а таких единицы), рассказывают странные вещи. О чувстве наблюдения. О быстрых тенях в кронах. О жёлтых глазах, смотрящих сверху вниз. И о том, что лес — не просто скопление деревьев. Что у него есть память. И, возможно, защитники. Те, кто был здесь раньше людей. И кто, возможно, до сих пор здесь, наблюдая, помня, охраняя последние островки древнего леса от тех, кто пришёл позже и ведёт себя как хозяин, не понимая, что он всего лишь гость. Гость, который может стать нежелательным, если перейдёт некую границу. И жёлтые глаза в кронах елей следят за этой границей. И ждут.

Почему кабан не попадает в капкан: 10 интересных фактов о секаче
• Вепрь ещё мастеровитей. Если охотник при установке капкана примнёт траву не так, сдвинет валежник или оставит лишний холмик земли — то пиши пропало! Кабан увидит несоответствие в привычном ландшафте, и в его голове мгновенно щёлкнет тумблер тревоги.
Обыватели уверены, что кредо свиньи — лежать в луже, громко чавкать и мечтать о полном корыте с отрубями. Ох, как же они ошибаются! По смекалке даже домашний хряк легко потягается с шимпанзе. Но если домашней свинье провизия «падает с неба», то лесному вепрю паёк никто не выдаёт. Интеллект Графа Свиноухова куётся в суровых условиях леса.
Пятачок у Пятачка
Подвиньтесь, Шарики, посторонитесь, Бобики! Вепрь способен учуять запах человека, оставленный 2-3 дня назад! Даже под слоем опавшей листвы и снега. Исследования показали, что у свиней около 1113 активных генов, отвечающих за обоняние. У собак их около 800, а у человека — всего 300–400. Кабан чует трюфель и коренья на глубине до полуметра, а запах человека — на расстоянии 500–600 метров. При «попутном» ветре, естественно.
Переиграть Саловичка на его территории — задача со звёздочкой! Охотник может вываривать капкан в хвое, натирать его землёй и верить в удачу, да только всё тщетно. Для кабана железо пахнет железом... А руки человека опасностью.
Зверь подходит к месту, делает глубокий вдох рылом и мгновенно получает расклад: «Ага, здесь был Василий Петрович. Трогал вот ту ветку. Копал вот тут. А здесь лежит какая-то подозрительно вкусная порция кукурузы, от которой разит ржавчиной». Всё. Вепрь просто обойдёт это место по широкой дуге и презрительно фыркнет. Мол, за кого вы меня держите, дилетанты?
Феноменальная память
Товарищ Кабанов знает каждый куст, каждый пенёк и каждую корягу в своих владениях. Может, в кармане у него лежит карта местности с пометками «безопасно», «вкусно» и «опасно»? В 2005 году зоологи из Бристольского университета доказали, что свиньи не только умеют запоминать расположение «жировочных» мест, но и делят их на категории.
Фотография: andyhay, CC BY 2.0
Сначала хряки проверяют «заначки» с качественными кормами, а за неимением таковых идут к «эконом-вариантам»! А ещё свиньи способны на обман. Если хряк увидит рядом сородича, то специально поведёт его по ложному следу, чтобы потом вернуться и съесть обед в одно рыло.
Вепрь ещё мастеровитей. Если охотник при установке капкана примнёт траву не так, сдвинет валежник или оставит лишний холмик земли — то пиши пропало! Кабан увидит несоответствие в привычном ландшафте, и в его голове мгновенно щёлкнет тумблер тревоги.
Поди-проверь
«Се ля ви» говорят не только французы, но и наевшиеся трюфелей свиньи! В стаде кабанов царит жёсткая армейская структура. Если «секач» — это чаще всего одинокий волк-свин, то самки с молодняком ходят гуртом. И там царит полнейший матриархат. Во главе стада всегда стоит опытная, мудрая и... хитрая «дама». Вопрос на засыпку: кто из кабанов первым подходит к еде?
По данным биолога Жерара Жане, ведущая самка синхронизирует действия группы, но при подходе к кормушкам выдерживает паузу, позволяя подчинённым приблизиться первыми.
Почуяв неладное, старшие свиньи могут буквально вытолкнуть вперёд необразованного хряка с низким социальным статусом. Мол: «Иди-ка ты, Саша, покушай да обстановку проверь». Если сработает капкан или же охотник объявится в засидке, то стадо мгновенно разбежится. В обществе кабанов выживает не сильнейший, а хитрейший.
Ювелирная работа
Охотники любят говорить, что по лесу кабан движется на манер экскаватора — гребёт всё подряд. Правда, но лишь отчасти! Дело в том, что рыло свиньи — невероятно чувствительный инструмент. Что тут говорить, когда умудрённый жизнью кабан может отделить одно-единственное зёрнышко от килограмма глины? Пятачок буквально пронизан сетью нервных окончаний — по плотности рецепторов это сопоставимо с подушечками пальцев человека или хоботом слона. Но не нужно путать осторожность с изнеженностью.
Когда опасность застилает глаза и сердце отбивает морзянку, кабан переходит в режим вездехода. Клиновидное тело превращается в один большой таран: там, где человек застрянет через метр, а волк побережёт лапы, вепрь пойдёт напролом! Помогает и анатомия черепа.
Что такое рыло? По сути, рычаг: на конце его находится предносовая кость, которая отсутствует у большинства других млекопитающих. Именно она и позволяет прикладывать колоссальное давление, не повреждая при этом чувствительные нервные окончания.
Поверх деревьев ходит
Физические возможности Саловичка способны удивить олимпийских атлетов! Мощнейшие шейные мышцы позволяют кабану играючи подкидывать брёвна весом до 40–80 кг, а прокачанные ноги — совершать прыжки на 4–5 метров в длину. Но главная сила кабана — в интеллекте! Учёные уверены, что свиньи обладают пространственным интеллектом на уровне высших приматов. Если привычная тропа покажется кабану подозрительной, то он без особого труда проложит альтернативный маршрут.
Пытаться обдурить матёрого секача — как разложить пасьянс «Паук» с двадцатью мастями.
Охотник присыпал ловушку зерном? Видали и хитрее! Матёрый вепрь не станет зарываться рылом в центр, а на цыпочках подкрадётся к капкану и подъест корм с периферии. Охотники часто находят капканы взведёнными и идеально чистыми. Это граф Свиноухов оставил послание из серии: «Спасибо за ужин, любезный гарсон!».
Автор, а как же петля? Товарищ охотник, ловить кабана на петлю в России запрещено! Это следует из приказа Министерства природных ресурсов и экологии РФ от 24.07.2020 № 477 «Об утверждении Правил охоты».
Спасибо, я на диете!
Как самый настоящий консерватор, кабан всем своим нутром ненавидит сюрпризы. И дело здесь в неофобии — боязни всего нового. Исследования поведения диких кабанов показали, что при появлении нового объекта (например, кормушки или ловушки) время до первого контакта может составлять от 5 до 15 суток! То есть если посреди леса вдруг, ни с того ни с сего, появилась гора овощей, хлеба или зерна — то это не подарок судьбы, а самая настоящая «подстава». Вкусная провизия в лесу не падает с неба кучами. Её надо добыть: рыть, искать, отнимать.
Пожилой секач, завидев халяву, скорее уйдёт из жизни от голода, чем притронется к запретному плоду. Он будет ходить кругами, принюхиваться и слушать тишину. Может наблюдать за привадой несколько дней! Но ежели хоть один волосок его интуиции дрогнет — то уйдёт. Жадность — известный порок, но у кабана она всегда проигрывает инстинкту самосохранения.
Кто кого пересидит
«Сила есть — ума не надо?» Так у кабана и ум, и сила имеется. Что до терпения, так и оно у вепря распрекрасное! Порой охотник сидит в засаде рядом с ловушкой, ожидая выхода зверя. Мёрзнет бедолага, его кусают комары, у него затекают ноги. А кабан? А кабан давным-давно пришёл. Просто стоит в густом ельнике метрах в пятидесяти и молчит. Опытный кабан при встрече с человеком не издаст ни звука. Он чувствует запах, слышит, как двуногий ёрзает на стуле или чешет пузо. И кабан будет стоять. Час. Два. Три.
Зоологи отмечают удивительную пластичность поведения: под охотничьим прессом кабаны способны полностью сместить свою активность на ночное время, проводя в движении 90 % времени в полной темноте.
Кабан будет ждать, пока человек не сдастся, не плюнет и не уедет домой. И только когда стихнет звук уезжающего УАЗа, вепрь выйдет съесть приваду и довольно хрюкнет вслед неудачному стрелку.
Кабаны грязи не боятся
Допустим, невероятное случилось. Представим, что капкан сработал. Но поймать кабана — это полдела. Удержать — вот где начинается охота. У взрослых секачей на груди и боках образуется так называемый калкан — хрящевидная броня из соединительной ткани толщиной в несколько сантиметров. У матёрых секачей толщина брони достигает 2–4 см. Добавьте к этому густую жёсткую щетину со смолой и грязью. Натуральный бронежилет!
Если капкан хиленький, то он может запросто соскользнуть с кабана или же не пробить калкан. В случае опасности кабан рванёт с такой силой, что либо сломает механизм, либо вырвет цепь вместе с корневищем, к которому она привязана.
«БТР на лапах» в состоянии аффекта превращается в машину для разрушения. Боли кабан не чувствует — адреналин зашкаливает так, что хоть в космос без ракеты запускай. К слову, в рывке вепрь способен развить скорость до 40–45 км/ч за несколько секунд и перепрыгивать препятствия высотой до 1,5 метров.
Какая умная свинья!
Кабаны обучаемы. Феноменально обучаемы. Ещё в 1990-х годах в Университете Пенсильвании свиней учили играть в видеоигры с помощью джойстика. Геймеры усвоили правила быстрее, чем собаки, и справлялись с задачами не хуже приматов. Если молодой подсвинок однажды попал в какую-то передрягу, но вырвался из неё, значит, это был урок на всю жизнь. В мозгу кабана формируется чёткая нейронная связь: «запах железа + странная палка + вкусная еда = боль». Всё. Больше охотник его на этот трюк не купит.
Более того, кабан поделится случаем с сородичами! Сигнальная система тоже развита отлично. Тревожный визг — и стадо понимает: «В посадке засада!». Опытные самки учат поросят не подходить к подозрительным предметам. Так что охотник воюет не с инстинктами, а с коллективным разумом, который передаёт знания из поколения в поколение. Двойки у кабанов не ставят, а сразу отчисляют.
«Хрю-FM»
По характеру кабан — существо социальное. И коммуникация в стаде налажена будь здоров. Кроме обыкновенного «хрю» в арсенале десятки уникальных звуков. От довольного похрюкивания (вкусно) до резкого визга и утробного рявканья, которое переводится как: «Атас, уходим!». На данный момент зоологи выделяют около 20 различных типов вокализации.
Более того, диапазон слуха у кабана гораздо шире человеческого! Свиньи слышат частоты от 42 Гц до 40,5 кГц (человек — до 20 кГц), что позволяет им улавливать нервные сигналы грызунов и предательский хруст ветки. Фотография: Rolf Dietrich Brecher, CC BY 2.0
Стоит одному кабану заподозрить неладное, как всё стадо мгновенно срывается с места. Разбираться в причинах никто не станет. Зачем, если доверяют товарищу? Эффект толпы работает во благо и всегда безупречно: один кабан испугался — убежали все. Секунда — и на поляне оседает пыль, а эхо разносит топот десятков копыт.