Паровоз вверх колёсами

1.
Каренин и Анна – этих двоих в разных вариациях можно наблюдать чуть ли не в каждом случае семейных несчастий в самых различных сочетаниях и комбинациях, причём Карениным может быть женщина, а Анной мужчина. Лёд и пламень, мёд и камень, а результат один, —  хорошо, что паровозов на всех  разочаровавшихся не хватает, и жаль, что нет на них коров из анекдота про крестьянку, прочитавшую знаменитый роман.
Вроде бы это драма и даже трагедия. Но трагедия, ставшая повседневностью, превращается в фарс, и роман  лохматого графа Льва Толстого  в косоворотке и полотняных штанах  растворяется в байках, стендапах комиков, нудных выпусках психологических коучей и жадных до подписчиков блогеров.
Я не комик и не блогер, я — сказочница. Но не та, которая любит приврать, дабы развлечь, — моя задача вывернуть сюжет наизнанку, поставить всё с ног на голову, паровоз вверх колёсами так, чтобы машинист спрыгнул с локомотива, а не с ума,  а новая трактовка старой истории вывела почтенную  публику из порочного круга  следования за банальным в область абстрактного.
Тем не менее это не означает, что такого не может быть. Может! Сама наблюдала нечто похожее.

Так вот, представьте себе Анну, которая в результате безуспешных поисков вечной любви и страсти не бросилась под колёса по причине того, что надежда покидала её постепенно, и дофаминовая любовная ломка не довела до дикого аффекта.
Но как сказал один старый нарколог (а страсть сродни наркотической зависимости), наркоманию вылечить нельзя, ее можно только видоизменить.
 Так и случилось,  что наша красавица не свалилась в пропасть отвержения Вронским, а прошлась по всем ступеням отрицания, гнева, торга, депрессии, принятия по нескольку кругов и застряла на ступени гнева на весь род мужской, прочитала все произведения батюшки Льва Николаевича, а также его биографию, статьи критиков, посмотрела экранизации, плюнула и растёрла на всю эту муру. Но пылкий нрав, данный Анне природой, никуда не делся,  он, как вулкан, копился и искал выхода, и нашёлся таки объект, на чью голову обрушился не потоком раскалённой лавы, а сошёл оползнем — стихией не менее разрушительной.
Ни за что не угадаете, кто подвернулся, хотя ответ закономерен. Вся стихия пришлась прямёхонько в границы мира Алексея Александровича Каренина.
А что? Мужчина он, хоть и скучноватый, зато обязательный, не какой-нибудь хлыщ из офицерских – блюститель,  одним словом.
Насмотревшись на блестящих, как самовары, местных сердцеедов и усвоив наконец, что за медной грудью «самовара» кипяток со временем остывает, и вообще, там пустота, а за строгим мундиром статского государственника, между прочим, таится от суетных глаз натура тонкая и ранимая, и как ни странно, чувственная.
Анна, по прошествии некоторого времени,  появилась на горизонте стареющего мужа, как сон из прошлого, чья твердокаменность к тому времени ослабла, да и светские слухи и сплетни по поводу утихли, — общество переключилось, как это водится, на новые скандалы.
И Каренин, одинокий, всеми забытый, для которого единственная точка приложения это его должность, место силы и самоутверждения, к тому же переставшее приносить прежнее удовлетворение амбициям, дрогнул.
Следуя этикету, доведённому до автоматизма, Алексей Александрович кивнул, Анна в ответ склонила голову и осведомилась о сыне.
Каренин не из тех, кто меняется,  диалог без упрёков и нудных нотаций в принципе не возможен, ни с кем. Но теперь Анна понимала, чем вызвано это бесконечное брюзжание, и как сестра милосердия, смиренно дала возможность излить мужу всё в тех же словах и аргументах, описанных в романе Толстым. Каренин, при всех своих проповедях о долге и воздержании, сам в моменте этими добродетелями не отличался, по сему вёл себя, как неистовый ростовщик с занимателем, просрочившим выкуп заклада.
Но Анна не возразила ни жестом, ни словом, не стала устраивать прежних сцен, пожелала здравия и удалилась, оставив мужа в некотором смятении чувств и раздражении от непредвиденности исхода.
Однако в мире зависимостей, о которых говорил старый нарколог, любовная страсть  – далеко не единственный допинг. Власть как средство против потаённого ощущения своей истинной ничтожности, детской неуверенности, как гигантская тень на стене, кратно увеличивающая мелкие предметы, ещё более коварный наркотик.
И Каренин, ничего кроме  власти в жизни не попробовавший, проглотил дозу удовольствия от унижения женщины, причинившей ему некогда лютую боль.
Как говорится, хорошо, но мало. Надо бы повторить. Но как?!
Весь вечер Каренин мысленно продолжал читать жене мораль, обличать её порочную суть, говорить о попранном и растоптанном, о греховном и недопустимом, пока не забылся сном.
А утром, по дороге в присутствие, он выхватил в толпе обрывок фразы от какого-то праздного гуляки, похвалявшегося приятелю, как он всю ночь «отпускал грехи» продажной «Магдалине».
Каренин и сам в молодости посещал эти заведения. Но даже тут, не простейшего удовольствия ради, а только с целью получения платной услуги, как у цирюльника, и ради практического знакомства с необходимой стороной бытия, ибо знал, что должен быть готов к исполнению обязанности и обучен.
Вспомнилась проститутка, оказавшая ему эту первую услугу, которая ему не понравилась, в ней он увидел только усталость и кукольность, и слова прохожего о библейской Магдалине, коей не пренебрёг сам Спаситель, и всё это  вместе натолкнуло на мысль, что и он, аки Христос мог бы снизойти до Анны,  наставить падшую на путь покаяния, и, как сказал уже наш современник Евгений Гришковец, «настроение его улучшилось».
Тем временем Анна также проходила в мыслях сцену встречи по нескольку раз, но без прежнего отчаяния и разрушительного ужаса от  бесконечных ударов о глухую бесчувственную стену. Напротив, она наконец-то  увидела в этом чопорном почти старике маленького обиженного мальчика, и её накрыло волной материнского инстинкта.
Дальнейшее развивалось уже не по воле случая,  – оба героя искали повод для встречи, и опуская массу перепетий, которыми авторы бульварных романов любят наполнять свои творения, сошлись таки в новый странный союз.

2.
Когда-то давно в институтском учебнике по философии я прочла пару абзацев о китайском мудреце Лао Цзы, основателе даосизма и теории дао, где главное, что дао – путь всех вещей и явлений определяется свойствами этих вещей. Мне эта  мысль показалась гениальной в своей простоте и ясности.
Применительно к тому варианту развития сюжета о Каренине и Анне, что я пытаюсь излагать, путь этих двух диаметрально разных сущностей не может быть совместным, и роднит их только схожесть юношеских травм. Но методы лечения, препараты, определили всю взрывоопасность химии их союза.
И теперь, когда Каренин со всей дотошностью исполнительного столоначальника взялся ковать из грешницы святую, а Анна, в свою очередь, со всей пылкостью израненного сердца пыталась, как говорится, вдохнуть жизнь в сухой пень,  курьёзов для новых анекдотов прибавилось.

День их начинался с того, что Анна стала провожать мужа на службу, чего она никогда не делала прежде, просыпаясь не ранее обеда.
Теперь, выученная за годы несчастий тревожность не позволяла ей спать долго.
Она просыпалась в своей спальне и чутко слушала, как муж с утра распоряжается прислугой, и только когда он оказывался у самых дверей, спускалась, чтобы улыбнуться и напутствовать. Ей даже иногда хотелось прильнуть щекой, коснуться руки его, и как-то пару раз ей это удавалось. И о, чудо! – Каренин принимал эти порывы нежности, но было совершенно явственно, что он всё это безобразие просто терпит.
Однако постепенно тактильный опыт стал приносить сладкие и червивые плоды.
Вечерами, за ужином, Анна с неподдельным интересом  слушала рассказы о новых министерских циркулярах, о молодых, дерзких и алчущих, но не способных на истинное и самоотверженное служение. Во всё это Анна старалась вникать всей душой,  без малейшей фальши, но взамен требовала непомерной для Каренина  платы — проникаться её впечатлениями от прожитого дня,  прочитанных французских романах, стихах модных поэтов, картинах, пьесах и всех тех вещах, о которых попы говорят «прелести соблазнов», то есть того, что обращено к миру эстетики,  удовольствия от жизни, радости бытия.
Каренин  на всё это с той же искренностью ворчал, непременно указывал на неточности и ляпы авторов произведений, упорно не замечал ни одного достоинства. Только изредка из щели его рта со скрипом слышалось: «вот это недурно».

3.
«Я есть то, что я ем», – изрёк по легенде Гиппократ.
И был случай всё в том же Китае, родине Лао Цзы, где-то в отдалённой местности, отрезанной от цивилизации горной цепью, в заболоченной долине есть племя, незнающее злаков. Основной пищей на протяжении веков аборигенам служит все, что и кто водится в болоте. Любой местный деликатес для пришельца из внешнего мира стал бы причиной, по меньшей мере, длительной диареи. Но в тамошних желудках все дары болот усваивались превосходно.
Зато приход путешественников, принесших в эту местность хлеб, закончился трагически. Все вкусившие наутро умерли.

С Карениным основной сдвиг случился, когда Анна настояла на поездке в деревню, что вырвало, как шестерёнку из  стального часового механизма Алексея Александровича, но с мясом и кровью.
Оказалось, что сельская жизнь, мягкая и добродушная беспечность барской усадьбы не приключалась в жизни Каренина никогда.
Отец его был также немолод в сравнении с его матерью, рано умер, имением занимался управляющий, а молодая в те года матушка оставила сына на попечение учителей и гувернёров и всех прочих, для которых Алексей (иначе его в детстве не называли) был не больше, чем служебной обязанностью.
Оказавшись за городом, вне прямых шпалер петербургских стен, перекрывающих горизонт, где солнце восходит из-за стены и садится в стену, Алексею Александровичу сделалось несказанно, до тошноты  дурно. Да ещё эта Анна!
Бог ты мой, как он устал от этой своей «Магдалины», с её неистовой тягой к жизни, молодостью и красотой! Он простил ей грех прелюбодеяния с Вронским, тогда, когда та была при смерти, но теперешнюю её верность, наполненную жизнью, он стерпеть был не в силах.
Он даже стал временами допускать ошибки на службе, чего никак не мог себе простить.
И когда поезд остановился на станции близь села, эта женщина перешла всякие границы дозволенного, зечем-то так сильно  прижалась всем телом к мужу, чего он не позволял в городе никогда, даже в моменты исполнения супружеского долга, с ним случился нервный срыв.
Забыв обо всём на свете, о чине, порядке, писанных и неписанных правилах, он, как загнанное обезумевшее животное бросился бежать, сломя голову, через вагон, сшибая проводника и попутчиков, выскочил наружу, даже не услышав, как ему кричали вослед, что по другой полосе едет встречный, и выходить пассажирам до особого  разрешения  категорически запрещается по инструкции.