Разбитая по крупицам

Звенящая тишь стучит звеня звонко,
клубок оглушительного белого шума,
однотонно зависла от непонятной поломки
жизнь, что порвала в себе все струны.
Она делала, я уверен, это ненароком,
сожалеет о потере, так одиноко
собирает крупицы разбитого и развеянного,
и будто бы снова склеивая, пытается увидеть себя ровной и новой, и никак не по крупицам растерянной. 
Начнет болью пульсировать, как незажившая рана,
коль жить не суждено, тогда стремление жить будет более ярым,
не заткнуть ничем эти изъяны, гниение и жизнь — идеально-неразлучная пара.
Кровоточащие участки прижигаются
ярко-горячими лучами,
они светят изнутри, смешиваясь с памятью и со снами.
Это внутреннее солнце меняющееся на луну время от времени,
или же кровавое небо с раной в виде затмения.
В рассыпчатом положении она все еще живет,
иссыхая истекает, части тела отпадают от нее,
из-за старческого предсмертия она смерти ждет.
Мой остановившийся поезд на краю света, превратился в самолет, он летит прямиком в небо, его что-то зовет, исчезая оставляет лишь шлейф разорванных облаков.
Бездарно брыкается в луже муза,
на оба глаза слеп умирающий бог,
мысли не вызывают никакого чувства,
все безвкусно, безразличие — не чувство, а порок.
Вход и выход — одинаковы, и там и там — тупиковые стены,
нет оболочки, нет опоры, все прогорает бестолково в идее,
а идея трескается каркасом, середина — клубок распускающийся нитями между собой,
как младенчество и старость, и малая жизнь между ними, переходящая из одного конца в другой.
Конец фокусируется на старом, начало примыкает к новому,
первые стены, в конце в тупиках трескаются от надломов;
и куда сложнее будучи знающим и готовым постигать все по новой.
Время никого на свои места не расставит,
и после смерти в земле не оставит крест,
жизни проходят кое-как, но сами,
расстановки не может быть, когда не имеется мест.
Все влияет друг на друга, детерминировано все от неба до корней,
линия спираль закрутит, больше нет жизни своей у людей.
Обладать знаниями, которые не дают пользы,
более глупо, чем не обладать ими вовсе.
Позади нас земля горит, и от любого совершенства мы далеки,
познаем всё ещё этот мир, поэтому — все мы дураки.