А?

Для начала, несколько переживаний тех, кому не было явного смысла врать или как-то приукрашивать описываемые события:



Оливер Сакс, «Человек, который принял жену за шляпу»:

…Мне вспоминается сейчас один эпизод — настолько поразительный, что он так же отчётливо стоит перед глазами, как если бы случился вчера. Идя по улице, я вдруг заметил седую женщину лет шестидесяти, ставшую, судя по всему, центром какого-то странного происшествия, какого-то беспорядка — но что именно происходит, было неясно. «Не припадок ли это? — подумал я. — Что вызывает эти судороги?» Распространяясь подобно эпидемии, конвульсии охватывали всех, кто приближался к больной [синдромом Туретта], содрогавшейся в бесчисленных неистовых тиках. Подойдя поближе, я понял, в чём дело. Женщина подражала прохожим — хотя слово «подражание» слишком убого, чтобы описать происходившее. Она, скорее, мгновенно превращалась в живые карикатуры всех оказывавшихся рядом с ней людей. В какую-то долю секунды ей удавалось ухватить и скопировать всех и каждого. Я видел множество пародистов и мимов, мне попадались клоуны и комики всех мастей, но никто и ничто не может сравниться с той зловещей магией, свидетелем которой я оказался — с мгновенным, автоматическим, судорожным копированием каждого лица и каждой фигуры. И это была не просто имитация, удивительная сама по себе. Перенимая и вбирая лица и жесты окружающих, старуха срывала с них личины. Каждое её подражание оказывалось одновременно пародией, издевательством, гротеском характерных жестов и выражений, причём гротеск этот — при яростном ускорении и искажении всех движений — был столь же осмысленным, сколь и непроизвольным. Чья-то спокойная улыбка отражалась на её лице мгновенной неистовой гримасой; ускоренный до предела неторопливый жест превращался в конвульсивное движение. Причём некоторые из гримас были имитацией второго и даже третьего порядка. Оскорблённые, сбитые с толку люди не могли сдержать естественных реакций, которые в свою очередь тоже передразнивались и в искажённом виде возвращались к ним же, ещё больше разжигая гнев и негодование. Этот непроизвольный гротескный резонанс, втягивавший окружающих в воронку абсурдной связи, и был причиной переполоха.

Пройдя всего один короткий квартал, исступлённая старуха, словно в безумном калейдоскопе, породила карикатуры сорока или пятидесяти прохожих — каждая продолжительностью в секунду или две, а то и меньше, так что всё это вместе заняло не более двух минут. Существо, ставшее всеми вокруг, на моих глазах утрачивало собственную личность и превращалось в ничто. Тысячи лиц, тысячи масок и воплощений — как переживала она этот вихрь чужих сознаний и индивидуальностей? Ответ стал ясен очень скоро: эмоциональное давление в ней и в окружающих нарастало так стремительно, что становилось взрывоопасным.

Внезапно, в отчаянии отшатнувшись от толпы, она свернула в ближайший переулок, и там, словно в сильнейшем приступе тошноты, с фантастической быстротой исторгла из себя все жесты, позы и выражения лиц только что встреченных людей. В одном колоссальном пароксизме пантомимической рвоты она извергла из себя всех, кем была одержима. И если поглощение заняло две минуты, то изрыгнуть их удалось за один приём, на одном выдохе — пятьдесят человек за десять секунд, по пятой доле секунды на каждого…



Карл Юнг, «Воспоминания, сновидения, размышления»:

…Не меньшее любопытство вызывали у меня взгляды Фрейда на экстрасенсорное восприятие и парапсихологию в целом. В 1909 году, во время нашей встречи в Вене, я поинтересовался его мнением об этих явлениях. По причине своих материалистических предрассудков он заявил, что все мои вопросы бессмысленны, и проявил при этом столь поверхностный позитивизм, что мне стоило большого труда не ответить ему резкостью. Это случилось за несколько лет до того, как сам Фрейд признал серьёзность парапсихологии и фактическую достоверность «оккультных» феноменов.
Но в тот момент, когда я выслушивал его аргументы, у меня возникло странное ощущение: будто моя диафрагма вдруг сделалась железной и раскалилась докрасна — она, как мне показалось, даже стала светиться. И в этот миг из стоявшего рядом книжного шкафа раздался страшный грохот. Мы оба в испуге отскочили — показалось, что шкаф вот-вот опрокинется на нас. Я, опомнившись, сказал Фрейду: «Вот вам пример так называемой каталитической экстериоризации». «Оставьте, — разозлился он, — это совершеннейшая чушь». «Нет, профессор, — воскликнул я, — вы ошибаетесь! И я это вам докажу: сейчас вы услышите точно такой же грохот!» И действительно, как только я произнёс эти слова, из шкафа снова раздался грохот.

До сих пор не понимаю, откуда взялась моя уверенность. Но я был убеждён, что это произойдёт. Фрейд ошеломлённо посмотрел на меня. Не знаю, что он подумал и что увидел. Знаю одно: этот случай заронил в нём подозрительность ко мне, и у меня появилось ощущение, будто я причинил ему боль. Мы никогда больше не возвращались к этому разговору.

***

...В то время мне нужно было прочитать лекцию в городе Б. Я вернулся в гостиницу около полуночи. После лекции я ещё немного посидел с друзьями, затем лёг в постель, но долго не мог заснуть. Около двух часов ночи — я, должно быть, только начал засыпать — я внезапно проснулся и почувствовал чьё-то присутствие в комнате; у меня даже возникло впечатление, что дверь поспешно открыли. Я сразу же включил свет, но никого не было. «Возможно, кто-то ошибся дверью», — подумал я и выглянул в коридор. Но там было тихо, как в могиле. «Странно, — подумал я, — кто-то ведь заходил в комнату!» Затем я попытался точно припомнить, что произошло, и меня осенило: меня разбудило ощущение тупой боли, будто что-то ударило меня в лоб, а затем в затылок. На следующий день я получил телеграмму, в которой сообщалось, что мой пациент покончил с собой. Он застрелился. Позже я узнал, что пуля застряла в задней стенке черепа. Это переживание было подлинным синхронистическим феноменом, который довольно часто наблюдается в связи с архетипической ситуацией — в данном случае смертью.



Патрик Шеридан, «В ожидании полёта» (Patrick Sheridan, Expecting to Fly):

...Как это ни парадоксально, но чем глубже я погружался в себя, тем более коллективным становился этот опыт. Внутренняя сущность, проступавшая сквозь слои растворяющегося эго, обладала удивительной живостью восприятия — особенно людей. Общение с ними становилось необычайно непосредственным и интенсивным. Пространство между людьми и предметами больше не пустовало: оно было пронизано вязким, динамичным полем живого сознания. Это была плотная, осязаемая среда, похожая на ласковое прикосновение тёплого песка, солнца и моря на пляже, но гораздо более острая и пронзительная. Наша связь буквально чувствовалась кожей; общее сознание возникало так же непосредственно и сильно, как физический контакт. В этом было что-то от влюблённости: каждый человек легко становился открытой книгой для другого, и можно было по-настоящему узнавать и соединяться на очень личном уровне. Я мог буквально проникнуть под чужую кожу, разделить чужие чувства и даже мысли. Иногда это приобретало почти телепатический характер — по правде говоря, грань между собой и другим порой стиралась.

Постепенно я начинал осознавать, что не отделён от окружающего мира, а составляю его неразрывную часть. Моё восприятие полностью преобразилось: ощущение «я» сместилось с изолированного мыслящего существа у меня в голове к существу более целостному и интуитивному, куда лучше осведомлённому о моём теле и обо всём, что меня окружает. Я чувствовал себя погружённым в первичное поле сознания, общее для всех живых существ — от простейших насекомых до богатой, насыщенной жизни животного царства.

***

...Старый школьный приятель неожиданно заявился в гости и — возможно, из-за необычных вибраций, витавших в воздухе, или из собственной тяги к необычным переживаниям — захотел присоединиться к моему трипу. В школе он часто ходил в ночные походы и, видимо, вдохновлённый духом приключений, после выпуска решил пойти в армию. К тому времени он уже служил в неком элитном боевом подразделении, которое таинственными путями оказывало военную помощь Султанату Оман в борьбе против вооружённого вторжения Йемена. Я не знал, чем именно он тогда занимался, кроме того, что у него была очень насыщенная служба за границей, скорее всего, не обходившаяся без применения смертоносной силы. Но он точно не был тем человеком, с которым мне стоило отправляться в трип.

Поначалу всё шло хорошо, пока я не взглянул на него: между нами возникло нечто вроде туннеля. Периферическое зрение притупилось, и я почувствовал, как между нами устанавливается связь. Ощущение было знакомым, и я особенно не напрягался. Но потом случилось нечто совершенно непредвиденное: энергия, текущая через этот «туннель», всколыхнула в нём что-то тёмное, и на меня набросилась ужасная сущность, возникшая у него из-за спины. Она выглядела как грязный хищный слизень и — я чувствовал это инстинктивно и довольно отчётливо — была родом из самых низших, грубейших уровней существования. Я просто не знал, как на это реагировать. Я даже представить себе не мог, что подобное вообще возможно. Да, я знал, что всё суть часть единого изначального существа, но мне и в голову не приходило, что существует нечто, чего стоило бы бояться. Невероятный, бушующий вихрь энергии пронёсся сквозь меня, как ураган, разя эту сущность на лету, и она начала распадаться на части. Но она продолжала прорываться ко мне, сражаясь с сдерживающей её силой, словно злобная форель, плывущая против течения. Она уже почти полностью исчезла, когда подобралась совсем близко, и всего на один — роковой — миг я ощутил на себе прикосновение её природы: зловонного жестокого существа, объятого жгучей ненавистью к жизни. А затем оно исчезло. Меня охватило глубочайшее потрясение; я зигзагом рухнул вниз, чувствуя себя опустошённым и осквернённым, мысли в голове лихорадочно кружились. Я вышел из трипа в оцепенении и смятении, ощущая себя буквально выжженным изнутри, и ещё много дней у меня во рту оставался кисловато-пепельный привкус. После этого всё переменилось.

Моя уверенность, оптимизм и волшебная радость исчезли бесследно. Я испытывал эмоциональную пустоту и напрочь забыл о недавно открывшихся мне возвышенных чувствах...

***

«...Люди вообще судят больше по наружности, чем по содержанию, — писал Макиавелли сотни лет назад. — Глаза есть у всех, но лишь у немногих дар проницательности». Мало что изменилось с тех пор, как он довольно цинично описал человеческие слабости: самопознание остаётся поверхностным, сознание наше — скудным, а восприятие — замутнённым вековым налётом, словно старые здания, почерневшие от въевшейся грязи.

Отделить сознание от эго было непросто, а разница между желаниями эго и импульсами потусторонних психических «гостей», порой едва уловима. … За кулисами западного социального балагана могут скрываться какие угодно неудовлетворённые мёртвые души — и чем тусклее свет духа, тем смелее они выходят на сцену. Потребовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что мы иногда можем влюбляться в призраков — или призраки в нас — хотя это красочно и показано в популярном одноимённом фильме («Ghost», 1990).

Первый раз я лицом к лицу столкнулся с чем-то подобным неожиданно, когда вдруг с изумлением понял, что сквозь взгляд моего коллеги-гея на меня смотрит какая-то женская сущность. Он был славный парень, мы были дружны, и в нём не было ничего явно «голубого»; более того, я узнал о его ориентации только после того случая. Я просто увидел, как эта женская сущность проступает сквозь его личность и насколько крепко он с ней слился. Это было необычное переживание, по сути — проявление коллективного бессознательного. … Со временем я хорошо научился замечать, как такие бесплотные сущности действуют через психику людей. … Иногда их присутствие сопровождалось странным или неприятным запахом... (коренные народы Северной Америки называли представителей нетрадиционной сексуальной ориентации людьми «двух духов», прим.)



Даниил Андреев, «Роза мира»:

...В ноябре 1933 года я случайно — именно совершенно случайно — зашёл в одну церковку во Власьевском переулке. Там застал я акафист преподобному Серафиму Саровскому. Едва я открыл входную дверь, прямо в душу мне хлынула тёплая волна нисходящего хорового напева. Мною овладело состояние, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, да ещё в таком протокольном стиле. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, что в этом движении заключено нечто рабское. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. И когда мои руки легли на ветхий, тысячами ног истоптанный коврик, распахнулась какая-то тайная дверь души, и слёзы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. И, по правде сказать, мне не очень важно, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Содержанием же этих минут был подъём в Небесную Россию, переживание Синклита её просветлённых, нездешняя теплота духовных потоков, льющихся из того средоточия, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлём. Великий дух, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, а теперь — один из ярчайших светильников Русского Синклита, приблизился и склонился ко мне, укрыв меня, словно эпитрахилью, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. В продолжение почти целого года, пока эту церковь не закрыли, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму — и — удивительно! — переживал это состояние каждый раз, снова и снова, с неослабевающей силой.



Шри Рамана (Из «Лицом к лицу со Шри Раманой Махарши»):

Примерно за шесть недель до того, как я навсегда покинул Мадурай, в моей жизни произошла огромная перемена. Всё случилось внезапно. Однажды я сидел один на втором этаже дядиного дома. Я редко болел и в тот день не чувствовал никакого недомогания. Вдруг мной овладел внезапный и сильный страх смерти. Я почувствовал, что умираю. Я не мог объяснить это никакими телесными ощущениями, равно как и не пытался выяснить, было ли у страха какое-либо реальное основание. Я просто знал, что умру, — и тут же задумался, что мне с этим делать. Я не собирался советоваться ни с врачами, ни со старшими, ни даже с друзьями. Я знал: решить эту проблему должен сам, здесь и сейчас.

Шок смерти мгновенно заставил меня направить внимание внутрь. Я мысленно сказал себе (не произнося слов вслух): «Вот, приблизилась смерть. Что это значит? Что именно умирает? Это тело умирает». И тотчас я разыграл сцену смерти: вытянул ноги и руки и сделал их твёрдыми, словно наступило трупное окоченение. Я сделал это, чтобы придать реальность дальнейшим исследованиям. Я задержал дыхание и сжал губы, чтобы не вырвалось ни звука. «Пусть не будет произнесено ни слово «я», ни какое-либо иное слово!» — сказал я себе. «Итак, это тело мертво. Его отнесут на площадку для кремации и там сожгут. Но со смертью этого тела — умрёт ли «Я»? Является ли это тело «Я»? Вот оно — немое и неподвижное тело. Однако я чувствую всю силу моей личности и даже звук «Я» внутри — отдельно от тела. Значит, «Я» — это дух, превосходящий тело. Материальное тело умрёт, но смерть не может коснуться духа. Поэтому я — бессмертный дух».

И это был не столько интеллектуальный процесс, сколько вспыхнувшая передо мной живая истина, нечто, что я осознал сразу, без лишних рассуждений. «Я» было чем-то реальным — единственной реальностью в этом состоянии, и вся сознательная деятельность, связанная с моим телом, сосредоточилась на этом. С того самого мгновения «Я», или Атман, мощно притягивало и удерживало моё внимание. Страх смерти исчез раз и навсегда. Погружённость в Атмана с тех пор не прекращалась. Другие мысли могут приходить и уходить, как разные музыкальные мотивы, но «Я» продолжается как основная нота шрути (в индийской музыке, постоянно звучащий, непрерывный тон, эталон высоты, относительно которого строятся все остальные звуки, прим.), которая сопровождает и смешивается со всеми остальными нотами. Занимается ли тело разговорами, чтением или чем-то ещё — я всегда сосредоточен на «Я». До этого переломного события не было ни ясного восприятия себя, ни какого-либо ощутимого интереса к этому, ни тем более желания всем этим заниматься.



Роман Роллан, «Жизнь Рамакришны»:

...Храм, в котором он служил, часто видел в своих стенах мусульманских факиров. Хозяйка Дакшинешвара, Рани Расмани, эта разбогатевшая простолюдинка с широкой душой, преисполненной горячей веры, пожелала, чтобы при храме было помещение для случайных гостей других верований. Рамакришна заметил однажды среди молящихся скромного мусульманина, Говинда Рая, поглощенного своей молитвой, и сквозь оболочку распростёртого тела увидел, что этот человек путём ислама тоже познал Бога. Он попросил мусульманина посвятить его в свою веру. Жрец Кали на много дней отрёкся, совершенно забыл своих богов. Он перестал им поклоняться, перестал даже думать о них: он жил вне храма, повторял имя Аллаха, одевался на манер магометанина, готов был даже (о святотатство!) вкусить запрещенную пищу, мясо священного животного, коровы. Его хозяин и покровитель Матхур-бабу в ужасе умолял его отказаться от этого шага и потихоньку поручил одному брахману приготавливать ему под руководством мусульманина пищу, чтобы предохранить его от скверны. Эта способность целиком отдавать себя чужому строю идей имела результатом, как всякое духовное движение этого страстного художника, материализацию идеи: ему явился сияющий образ человека, со строгим ликом, с длинной бородой (должно быть, таким он представлял себе пророка?), который приблизился к нему и влился в него. Рамакришна осуществил мусульманского Бога «Брахмана с атрибутами». От него он далее перешёл к «Брахману без атрибутов»; река ислама привела его к Океану.

Впоследствии толкователи его учения объясняли этот опыт, последовавший непосредственно за его великим слиянием с Абсолютом, в том смысле, очень важном для Индии, что мусульмане и индусы, эти братья-противники, смогут объединиться только на почве Адвайты, Бога без образа, в честь которого «Ramakrishna Mission» позднее построила в глубине Гималаев святилище, краеугольный камень огромного и сложного здания всех религий.

Семь лет спустя — я располагаю факты в таком порядке для удобства изложения — подобного же рода опыт помог Рамакришне «реализовать» христианское учение. Приблизительно в ноябре 1874 года некто Малик, индус из Калькутты, владевший садом в Дакшинешваре, прочитал ему Библию. Рамакришна впервые встретился с Христом. Вскоре после того божественное слово претворилось в плоть. Жизнь Христа тайно проникла в него. Однажды, сидя в маленькой гостиной своего приятеля, богатого индуса, он увидел на стене изображение Мадонны с младенцем. Фигуры ожили. Развернулась обычная сцена в неизменном порядке: святые видения приблизились, влились в него. И все его существо прониклось ими. На этот раз наводнение было гораздо сильнее, чем наводнение ислама. Оно затопило всю его душу. Никакая плотина не могла удержать его. Все индуистские идеи были унесены. Рамакришна в ужасе бился в бушующих волнах, он кричал: «О Мать! Что ты делаешь? Помоги мне!»

Напрасно. Бурный прилив затопил всё. Душа индуса изменилась. В ней не было места ни для чего, кроме Христа. В течение многих дней ею владела только христианская мысль, только христианская любовь. О том, чтобы пойти в храм, не было и речи… Однажды днём в рощице Дакшинешвара он увидел человека с большими прекрасными глазами, с ясным взглядом и светлым лицом; он был очарован, не знал, кто бы это мог быть. Незнакомец приблизился. В душе Рамакришны запел голос: "Вот Христос, проливший кровь своего сердца для искупления людей, вот тот, кто испил море страданий из любви к людям. Это он, Учитель йогинов, вечный союзник Бога. Это Иисус, воплощенная любовь".

Сын человеческий поцеловал индийского духовидца, сына Матери, и растворился в нём. И Рамакришна погрузился в экстаз. Еще раз осуществилось слияние с Брахманом. Потом постепенно он вернулся в нормальное состояние. С того времени он сохранял веру в божественность Иисуса Христа, считая его воплощением Господа. Но не единственным: Будда, Кришна были для него тоже воплощениями Бога…


~~~


Ко всем этим достаточно разнородным переживаниям присовокуплю и скромное своё. Однажды на улице в моей голове вспыхнуло практически никогда не используемое мной слово «ребёрфинг». Буквально через несколько минут я встретил старую знакомую, с которой я не виделся уже много лет. Когда мы разговорились, то выяснилось, что она занимается этим самым ребёрфингом (от английского rebirthing), т.е. дыхательной практикой с претензиями на духовность.

Достаточно, пожалуй. Излишне будет говорить (но всё же скажу), что все эти переживания далеко не исчерпывают всечеловеческий метафизический опыт — кто-то ещё составил бы совершенно иную личную подборку согласно своему вкусу, опытности, начитанности или каким-то иным соображениям.

Так или иначе, если всерьёз ко всему этому отнестись, то напрашивается несколько выводов. Сперва-наперво, это существование, по крайней мере, в планетарных масштабах, единого метафизического поля, будь то коллективное бессознательное по Юнгу или всепроникающий эфир-ака́ша ведической философии, где информация и энергия практически мгновенно передаются на расстояние. В противном случае, разумно и непротиворечиво объяснить многое из описанного не представляется возможным. Даже не вдаваясь в особые метафизические дебри, так называемый «роевой интеллект», т.е. высоко скоординированное (вплоть до синхронности) поведение птиц в стае или рыб в косяке предполагает если не мгновенную, то сверх-скоростную передачу сигналов, а также среду, через которую они могли бы передаваться. Более «мистические» опыты в этом смысле лишь подтверждают и развивают то, что видно невооружённым глазом.

Если довести первый вывод до логического конца и посмотреть на вещи более глобально, скажем, в свете спора о первичности духа или материи, последняя здесь оказывается инструментом или чем-то вроде сосуда для первого, а не наоборот. Говоря современным языком — «железо» служит «софту́». Какое-то время назад, однако, меня восхитила более изящная аллегория взаимодействия между физикой и метафизикой, и, возможно, читателю она также придётся по вкусу.

Представьте такую картину: солнечные лучи (наиболее тонкий духовный уровень) нагревают атмосферный воздух (менее тонкий уровень). Из-за возникшей разности в давлении дует ветер, вызывающий, в свою очередь, волнение на море (относительно грубый уровень). В конечном итоге, благодаря более слабому волнению где-нибудь на мелководье образуются узоры на песчаном дне (самый грубый уровень, материя).
 
Нужно сказать, что это некий идеальный образ «овеществления» духа, коль скоро целью ставится именно создание узоров. Если всё это происходит, скажем, в сознательном человеческом существе, объединяющем в себе все уровни, весь духовно-материальный спектр, и обладающем к тому же активной, свободной волей, картина может значительно усложниться. Из-за вмешательства этой воли, образно говоря, импульс от ветра в открытом море может не преобразоваться в волны. Тогда он будет дуть с неослабной силой к самому берегу и, достигнув прибрежной полосы, поднимет такой шторм, что вместо песчаных узоров получится беспорядочное месиво. Собственно, в этом суть психосоматозов, т.е. заболеваний, вызванных зажатостью, искажённостью перехода духа в материю, метафизики в физику.

Следующий вывод: метафизика бывает как со знаком «плюс», так и «минус», а не просто какой-то нравственно нейтральный «суп». По крайней мере, Патрик Шеридан смог убедиться в этом на собственном опыте: в рамках его существа произошла стычка метафизического зла и добра, тьмы и света. Тьму он описывает как нечто зловонное, жестокое, ненавидящее жизнь; свет же до́лжно понимать как нечто противоположное этому. К слову, опыт Шеридана так или иначе согласуется с опытом бесчисленного количества других, от визионеров подобно Даниилу Андрееву и многих святых до духовных обывателей, зачастую случайно заглянувших за завесу зримого мира.

Что же касается самой способности прозревать или ощущать «потустороннее», психические расстройства (как в случае со старухой с синдромом Туретта), психика, расшатанная психотропными веществами (как у Патрика Шеридана), природная одарённость или предрасположенность (как у Карла Юнга, Даниила Андреева или Шри Раманы Махарши) становятся своего рода окошками в метафизичные миры, со всеми их плюсами и минусами. В этот список я бы лично ещё включил физические травмы, нервные потрясения и духовные, или псевдодуховные, практики. Разумеется, эти окошки далеко не равнозначны, и лучше бы какие-то из них навсегда оставались закрытыми.

Здесь (или ещё раньше) может возникнуть какой-нибудь скептик и поставить под сомнение если не субъективную реальность всех этих переживаний, то, по крайней мере, моё серьёзное к ним отношение или трактовку. Он, вероятно, сказал бы, что мы не можем всё это должным образом проверить, измерить, рассовать по пробиркам и т. д. И я бы, наверное, с этим согласился... с двумя или даже тремя «но».

Первое: если использовать аллегорию овеществления духа (от солнца — к песчаным узорам), то из узоров на песке прямо не следует, что существует ветер, а уж тем более солнце. Если приборы измерения созданы на уровне и в парадигме «песка», они никогда не смогут уловить что-то более тонкое, чем непосредственно ваяющие их морские волны.

Второе: как показывает квантовая механика, само наблюдение может изменять течение наблюдаемого эксперимента. Т.е. живое сознание само по себе уже вносит некоторую сумятицу в научную строгость — а все описанные переживания напрямую связаны с сознанием. Иными словами, критерии доказательства неживых процессов, в частности, контролируемость и воспроизводимость, не обязательно будут распространяться на нечто живое. Не исключено даже, что сознание является единственным инструментом, способным улавливать весь спектр «вибраций» от условного солнца до условного песка, и предполагать обратное, т.е. ожидать каких-то иных способов верификации или опровержения как бы бессмысленно.

Наконец, чрезмерный скептицизм здесь может сыграть злую шутку с самим скептиком. Как там у Паскаля (по памяти): если Бога (читай солнца) — нет, а я в Него верю, то тем самым ничего не теряю. Если же Он существует, а я в Него не верю, то я теряю всё. И если, скажем, на людей наложено некое обязательство — пускай, порой, и помимо их воли — участвовать в битве с метафизическим злом, а они мало того, что этого не делают, но и вообще отрицают существование этого зла, то это может привести к неким ещё прижизненным либо посмертным последствиям из разряда... не совсем приятных, скажем так.

Наверное, всё вышеизложенное должно поставить перед читателем вопрос: «А где я сам нахожусь во всём этом... супе? К примеру, товарищ Шеридана служил в элитном военном подразделении, был чем-то вроде наёмника, и, вероятно, понятия не имел о своей метафизической спайке с хищным «слизняком» из... клоаки вселенной. Но помимо отдельных личностей ещё есть сообщества, государства, которые в виду тех или иных своих традиций или идеологий, вероятно, всей своей человекомассой больше тяготеют либо к этой пресловутой клоаке, либо к каким-то более симпатичным сферам. Вообще, если серьёзно к этому всему отнестись, какие-то политические и социальные процессы могут предстать в более объёмном виде, равно как и такие, казалось бы, символические жесты, как церемония открытия Готардского тоннеля в 2016 году. Как и многое, многое другое.
 
И теперь краеугольный вопрос: как со всем этим знанием и пониманием жить? Государствам по-прежнему меряться внутренним валовым продуктом и технологическими прорывами? Или чем-то более глубинным? А людям, каждому человеку, по-прежнему проживать свои нередко убогенькие жизни, игнорируя вещи, которые, вероятно, определяют их судьбу, здесь и в посмертии? Или какое-нибудь министерство просвещения им что-то растолкует? А?