Когда разум уносится к звёздам

Он выходил на крышу каждую ночь, когда сон бежал от него, словно пугливая птица. Город внизу затихал, превращаясь в мозаику тускнеющих огней, а над головой раскидывался купол неба — бесконечный, величественный, усыпчатый звёздами. Поэт Александр знал здесь каждый выступ, каждую неровность бетонного парапета, за который он опирался, вглядываясь в даль.

Он приходил сюда, потому что здесь, на высоте, казалось, можно было коснуться чего-то вечного — того, что выше боли, выше неразделённой любви. Он любил её — художницу из квартиры под ним, Кристину — так, как, наверное, умеют любить только поэты: безнадёжно, трепетно, с этой сладкой горечью, что разъедает душу, но и питает творчество.

Кристина рисовала звёзды. Не так, как их видят астрономы или мечтатели, а так, будто они были живыми существами — дышащими, мерцающими, улыбающимися. Александр видел её эскизы: на них созвездия сплетались в узоры, напоминающие лица, руки, крылья. Однажды он осмелился сказать ей: «Ты рисуешь не небо, а чьи-то сны». Она улыбнулась — светло, но отстранённо — и ответила: «Может быть. Но чьи — я пока не поняла».

Он писал ей стихи. Не отдавал, конечно — прятал в ящик стола, перечитывал в одиночестве, исправлял строки, пока они не начинали звучать так, будто были высечены из мрамора. В этих стихах были и её глаза — цвета сумеречного неба, и её руки — тонкие, с пятнами краски на пальцах, и то молчание, что стояло между ними, густое, как туман над рекой.

Однажды ночью, стоя на крыше, он вдруг понял, что не может больше держать это в себе. Взял один листок — самый чистый, самый ровный — и написал:

Ты — как созвездие в небесах,
Мерцаешь вдалеке, но обжигаешь душу;
Я к звёздам руку протяну, и будем танцевать;
Там, в вышине, мы сможем волшебство послушать
 

Он оставил листок на её мольберте утром, опустил на верёвочке с балкона, пока она ещё спала. Весь день ходил как в тумане, вздрагивал от каждого шороха, ждал — что скажет, что сделает. А вечером Кристина подошла к нему на лестничной площадке, улыбнулась той же светлой, отстранённой улыбкой и сказала: «Красиво. Спасибо». И всё.

Теперь он снова стоял на крыше. Ветер трепал волосы, где-то далеко гудел поезд, а звёзды, как всегда, смотрели на него равнодушно и мудро. Он поднял голову, вглядываясь в их холодный свет, и вдруг почувствовал, как боль отступает — не исчезает совсем, как он становится частью чего-то большего.

«Может, — подумал он, — это и есть ответ. Не она должна меня полюбить, а я должен научиться любить так, чтобы это чувство стало стихом, песней, картиной, дыханием ветра. Чтобы моё чувство не замкнулось в клетке тоски, а унеслось к звёздам — как разум, как мечта, как обещание чего-то ещё не случившегося».

Он достал блокнот, открыл чистую страницу и начал писать. Слова лились легко, будто кто-то диктовал их сверху. А внизу, в окне третьего этажа, Кристина стояла у распахнутого окна, смотрела на крышу и, сама того не замечая, улыбалась — впервые по-настоящему, тепло, почти счастливо.