Выжившие

Догорает небо над серыми, мокрыми крышами,
Я промолчу о хорошем — хорошее будто не выжило.
Этот город всех выжал, но выучил двигаться выживших
между шумом машин и чужими обидами бывшими.

Асфальт под подошвой ночью шуршит осторожно,
Кто-то живёт невозможным, кто-то — тревожным и ложным.
Город лезет под кожу, прохожий похожий на прошлого тоже,
Лицо только моложе, внутри он — старше и строже.

Я не искал пророчеств, просто не спал, ворочался ночью,
Писал неровным почерком, рифмы шли мрачные, точные.
Сколько прочили: «Прочь», «Не вывезешь», «Кончишься»,
Но я вырос на улице — мамина умница! И плохое не помнится.

Окна в доме копчёные — дешёвый табак и тревога по кругу,
Друг потрёпанный утром опять говорил что-то в трубку.
Руки запомнили холод, тело запомнило голод,
Голос дрожал у подъезда, но стал только жёстче. Я помню

Девочек падших в подъездах, пропахшие сигаретами с фильтром
Были пустыми, голодными, злыми, но всё же живыми.
Кто-то мечтал о свободе, скрывая усталость за дымом,
Кто-то срывался на крики родных, а после молчал нелюдимо.

Деньги не лечат. Чаще калечат, когда в человеке нет света,
Дети взрослеют в подвалах подъездов быстрее рассвета.
Где-то над этим проспектом рассвет растекается медный,
Ветер по стенам советским уносит споры и сплетни.

Я говорил себе: «Поздно», потом повторял себе: «Позже»,
Жизнь оказалась серьёзней, чем все эти мутные лозунги.
Кто-то уходит бесследно, оставив лишь запах и сплетни,
Кто-то ломается медленно. Снова включили «Намедни»?

И пока гремят электрички, дети играют мокрыми спичками,
Город ревёт сиренами — остаёмся живыми:
Уставшими, пьяными, верными.
Время стирает фамилии, лица, маршруты, сомнения,
Но не сотрёт это чувство — держаться, когда нет спасения.

Магнитофон хрипит новостями про кризис, болезни и войны,
Мы научились не верить улыбкам, речам и законам.
Сколько дорог перекрыто, но всё же идём неосознанно,
Будто бы нас до сих пор кто-то ждёт у дома знакомого.