Глава 1. Бункер. Разговор с учеником дьявола

Провинстаун, 2007, глубокая ночь

После Москвы, после того как я позволил себе на сцене стать Хемингуэем, мне стало казаться, что я могу воскресить любого мертвеца. Все, что нужно, — это хорошая порция бурбона, пишущая машинка и достаточно злости, чтобы разбередить старую рану. И вот, среди ночной тишины, нарушаемой лишь шипением кислородного аппарата и скрипом половиц под ветром с Атлантики, я решил вызвать на разговор самого страшного из всех мертвецов.

Почему он? Потому что Россия не отпускала меня. Потому что, гуляя по московским переулкам в девяносто втором, я чувствовал запах той войны, которую они здесь называют Великой Отечественной. Миллионы мертвецов лежали под асфальтом, под моими ногами, и все они — его рук дело. Потому что зло, которое я изучал всю жизнь, зло, которое прячется в спальне, в детской душе, в изнанке секса, впервые обрело такую абсолютную, индустриальную форму в теле этого невзрачного австрийца. И еще потому, что я старею и чувствую, как сам дьявол, о котором я писал в «Лесном замке», подбирается все ближе. Может, если я поговорю с его любимым учеником, я смогу понять, как смотреть в глаза собственному концу без страха. Или хотя бы с достоинством.

Я представляю себе бункер. Не по кинохроникам, а по-своему — бетонный мешок, пропахший сыростью, потом и карболкой. Апрель сорок пятого. Русские в двухстах метрах над головой. Он сидит на продавленном диване, сжимая в руке пистолет. Рядом — Ева Браун, бледная как простыня, в которую ее скоро завернут. Я вхожу без стука. Мертвым не нужны формальности.

ГИТЛЕР (не поднимая глаз): Вы опоздали. Представление почти закончено. Еще час, и занавес опустится навсегда. Вы из Шпеера?.. Нет, у того глаза архитектора, а у вас... (поднимает взгляд, всматривается)... у вас глаза боксера, который пропустил слишком много ударов. Кто вы?

МЕЙЛЕР: Тот, кого вы никогда не ждали. Писатель. Из Америки. Из будущего. Зовите меня Норман.

ГИТЛЕР (с кривой усмешкой): Писатель. Еврей, полагаю? Ваша фамилия...

МЕЙЛЕР: Да... Но я здесь не для того, чтобы судить вас с порога. Судить будут другие, и очень скоро. Я здесь, чтобы спросить. Пока вы еще способны говорить.

ГИТЛЕР: Спрашивайте. Близость смерти делает меня на удивление разговорчивым. Она, знаете ли, освобождает от необходимости лгать. Ложь нужна, чтобы управлять живыми. Мертвым все равно. (Кивает в сторону Евы) Вот, спросите у нее. Она уже почти на той стороне.

МЕЙЛЕР: Тогда первый вопрос. Самый простой. Вы счастливы?

ГИТЛЕР (почти весело): Счастлив? Вы пришли из будущего, чтобы спросить меня, счастлив ли я? Вы сумасшедший! Это хорошо. Мне надоели военные, они все рапортовали о поражениях, их глаза были полны страха. А вы — вы смотрите с любопытством. Я уважаю любопытство.

Итак, счастье... (задумывается, его лицо становится почти человеческим) Я был счастлив только однажды. Когда стоял на вагнеровском фестивале, еще до войны, и слушал «Парсифаля». Музыка звучала, и я чувствовал, что мир можно переписать, как партитуру. Очистить от диссонансов. Вот тогда — да. А все остальное... Тяжелая, грязная работа.

МЕЙЛЕР: Уничтожение миллионов людей. Негодяй! Вы называете это работой?

ГИТЛЕР (резко): Я называю это хирургией. Вы, американец, должны это понимать. Американцы уничтожили миллионы индейцев. История всегда пишется кровью. Просто у меня не хватило времени, чтобы написать ее до конца. А вы пришли, чтобы тыкать меня носом в статистику? Банально! Я ждал большего от будущего.

МЕЙЛЕР: А кого вы ждали? Ангела с мечом? Нет, я просто писатель. И меня интересует не статистика. Меня интересует вкус зла. Как оно ощущается... внутри. Когда вы смотрите на этот пистолет, на эту ампулу, неужели вы не чувствуете, что жизнь была чудовищной ошибкой? Что где-то в прошлом, в венской ночлежке, вы свернули не туда?

ГИТЛЕР (долго смотрит на Мейлера, потом переводит взгляд на пистолет): Ошибка... Зло... Вы, писатели, вечно ищете дьявола в детских травмах, в подавленной сексуальности, в нехватке материнской любви. Вы напишете целую книгу о моем детстве, не так ли, Мейлер? «Замок в лесу»? Я знаю про все ваши будущие книги... Здесь, в бункере, время течет иначе. И я скажу вам: дьявол — это не метафора. Он реален. И он выбрал меня не потому, что мой отец меня бил. И не из-за инцеста...Он выбрал меня, потому что я был... пуст. Я был идеальным инструментом. А инструмент не ошибается. Он выполняет функцию.

МЕЙЛЕР: Значит, вы просто инструмент? А как же ваша хваленая воля, ваша ненависть? Вы хотите сказать, что это все — не вы? Что вы снимаете с себя ответственность в последнюю минуту, как трус?

ГИТЛЕР (вскакивает, хватает пистолет): Трус? Вы, еврей из Бруклина, смеете называть меня трусом? Я, который поднял нацию из грязи Версаля, который поставил на колени всю Европу! Я не боюсь смерти... Я боюсь только одного — что меня не поймут. Что меня запишут в безумцы, в ошибку истории, в банальность... Но я не банален! Я воплощение самой темной мечты человечества. О порядке. О чистоте. О силе. Вы все, каждый из вас, в глубине души хотите того же, но боитесь признаться. Я просто сделал это. Я дал имя вашему тайному желанию. Это имя — Рейх.

МЕЙЛЕР (спокойно): Нет. Вы дали имя моему страху. Тому самому страху, который я почувствовал в России, когда мне протянули наган. Желание уничтожить другого — это не мечта о порядке. Это мечта о том, чтобы самому не быть уничтоженным. Это животный ужас, спроецированный вовне. Вы самый испуганный человек, которого я когда-либо встречал. И ваша величайшая ложь — это то, что вы не боитесь.

Повисает долгая пауза. Разрывы слышны ближе. Ева в углу тихонько всхлипывает, но не вмешивается.

ГИТЛЕР (медленно садится, кладет пистолет на стол): Возможно... возможно. Страх — это топливо. Я боялся за свою миссию. Я боялся, что не успею. Что они, (кивает наверх) эти азиатские орды, захлестнут Европу раньше, чем я ее очищу. Да, я боялся. Но не за свою жизнь. За свою мечту.

МЕЙЛЕР: Мечту о тысячелетнем рейхе? Мечту, которая оставила после себя горы пепла и континент в руинах? В девяносто втором я видел в Минске архивы КГБ. Дело Ли Харви Освальда... И среди пыльных папок — фотографии «очищенных» вами городов. Русских, белорусских. Вы хотели стереть евреев с лица земли, но мы все еще здесь. Я здесь... И я пришел, чтобы посмотреть вам в глаза перед тем, как вы спустите курок.

ГИТЛЕР: Ха! И что вы видите?

МЕЙЛЕР: Я вижу старика. Больного, сломленного, с трясущейся рукой. Я вижу человека, который проиграл не Сталину и не Рузвельту. Вы проиграли собственному тщеславию. Вы думали, что вы — сверхчеловек. А оказались просто еще одной неудачной главой в истории человеческого безумия. И мне вас жаль.

ГИТЛЕР (его голос срывается на шепот): Жаль? Жалость — удел слабых. Я не прошу жалости. Я требую понимания! Через сто лет, через тысячу лет меня будут изучать, меня будут бояться, меня будут... будут восхищаться мной. Я стану легендой... мифом.

МЕЙЛЕР: Вы уже миф. Но в моем времени, в две тысячи седьмом, вы всего лишь мем. Карикатура. Детская страшилка. Маску вашего лица надевают на протестных маршах, чтобы выставить кого-то дураком. Ваше имя стало синонимом абсолютного зла, но в этом синониме нет величия. Только мелкая, ничтожная патология. Ницше, которым вы бредили, отвернулся бы от вас с отвращением.

Гитлер закрывает лицо руками. Его плечи вздрагивают — то ли от рыданий, то ли от смеха. Когда он отнимает руки, его лицо спокойно, как у мертвеца.

ГИТЛЕР: Значит, вы победили. Ваша нарративная победа... История написана победителями, и вы описали меня как чудовище. Но подумайте вот о чем, господин писатель: если я — всего лишь жалкий психопат, то почему же весь мир, вся ваша хваленая цивилизация, не смогла меня остановить, пока я не зашел так далеко? Может быть, потому что я не был исключением. Я был правилом. Правилом, которое вы все так старательно прячете под ковром гуманности. И когда-нибудь, поверьте, явится другой, гораздо талантливее меня, и вы не узнаете его в лицо, потому что он будет говорить на языке свободы и демократии.

МЕЙЛЕР: Возможно. Но сейчас здесь только вы и я. И через минуту вы умрете, а я останусь жить еще немного, чтобы написать об этом. Это мое маленькое торжество. Готовы ли вы к своему последнему выходу?

ГИТЛЕР (берет ампулу, вертит в пальцах): Скажите, Мейлер... там, в будущем... осталась ли музыка Вагнера? Играют ли его в Америке?

МЕЙЛЕР (помедлив): Нет. Там, откуда я родом, музыка Вагнера все еще под негласным запретом. Но иногда, в концертных залах Нью-Йорка, ее исполняют, и зал встает. Люди плачут. И в этот момент, быть может, вы действительно побеждаете. На несколько минут.

ГИТЛЕР (улыбается — впервые почти тепло): Спасибо. Это все, что я хотел знать. (Протягивает руку к пистолету.)

МЕЙЛЕР: Постойте. Я пришел не только... Я пришел предложить вам сделку. Я пишу роман. Роман о себе, о России, о страхе. И мне нужен финал. Я хочу, чтобы вы, перед тем как нажать на курок, произнесли слова, которые я вам дам. Не для истории — для литературы. Обещаю, это сделает вас чуть более... человечным.

ГИТЛЕР (с интересом): И что же я должен сказать?

МЕЙЛЕР: Скажите: «Я был неправ. Не в тактике, не в политике. Я был неправ в главном — в том, что любовь слабее ненависти».

Гитлер смотрит на Мейлера долгим, пронзительным взглядом. Потом переводит взгляд на Еву, которая теперь смотрит на него с надеждой. Потом на пистолет.

ГИТЛЕР: Вы действительно думаете, что эти слова могут что-то значить?

МЕЙЛЕР: Я посвятил словам всю жизнь. Другого оружия у меня нет.

Гитлер медленно подносит ампулу к губам. Его рука дрожит. Затем он кладет ампулу обратно и берет пистолет. Взводит курок. Смотрит в глаза Мейлеру.

ГИТЛЕР: Тогда слушайте. Я... (его лицо искажается) ...Я не могу этого сказать. Это была бы последняя ложь. А я устал лгать. Нет в мире ничего сильнее ненависти!

Гремит выстрел. Свет гаснет. Ева кричит.

...Хемингуэй застрелился в шестьдесят один. Я пережил его почти на двадцать лет. Но эти двадцать лет я прожил с его тенью на своей спине. Каждая моя книга была криком: «Смотри, Папа, я могу лучше!» Каждая драка, каждая выпитая бутылка была попыткой доказать, что я крепче, что меня не свалить. А теперь, когда тело рассыпается, когда смерть уже не абстрактная угроза, а соседка по комнате, я приехал в Россию... чтобы признаться в любви своему главному сопернику.

Самолет пошел на посадку, и в иллюминаторе поплыли огни — не золотые, не имперские, а какие-то ртутные, дрожащие, словно город до сих пор не оправился после того великого похмелья, которое я застал восемнадцать лет назад. Тогда, в восемьдесят четвертом, я прилетел сюда искать дракона и нашел его в дуле револьвера на чьей-то даче. Теперь, в две тысячи втором, дракон сдох, а на его месте выросла толпа наглых торгашей с мобильными телефонами. Но я здесь не для того, чтобы читать лекции о вреде капитализма... Я здесь, чтобы умереть на сцене. Или воскреснуть. Одно из двух.