Без синевы

Когда я в последний раз приезжал, Ефросья встала на колени возле колоды и размешивала зелёную краску с олифой. Летний ветер наливался в банку пылью с дороги, и она, матерясь невыразительно, крутила палкой осадок, пока верхний слой не превратился в густую, как сметана, жижу. Вокруг неё в траве лежали четыре захудалых щита — то ли дореволюционные иконы, то ли обрезки со времен ремонта сельмага, пережившие три революции. Она мазала.
Запах стоял особый. Не прелый, а внутренний, как от жмыха, когда из семечек выдавлено масло и осталась одна кислотная доброта. Я сел на веранду и наблюдал. Она не оборачивалась, пока не покрыла последний край, и только тогда зацепила грязный валик рукавом.
— Чего припёрся? — спросила она, хотя это был пустой вопрос.
Я сказал, что мне поручили забрать диван. Но, стоя на жаре, понял, что приехал, потому что мать на днях упомянула: Ефросья продаёт дом и уезжает в городскую однушку к пенсионерке. Это было невероятно. В том доме она держала всё — и ничто, казалось, не могло её сдвинуть. Она ответила на моё невысказанное, подняв банку:
— Знаешь, сколько это стоит?
Я назвал сумму.
— Это не деньги, — сказала она. — Это золото.
И пошла убирать инструмент, а я остался сидеть на ступеньке, глядя на те четыре щита. Они выглядели новорождёнными и молчаливыми. Под слоем олифы деревянные ребята казались какими-то коренастыми. Я мало понимал в живописи, но в этих наработанных, густых мазках чувствовалось нарочитое действие: кто-то хоронил, кто-то осторожно закапывал. Не от времени — от чего-то другого.
Вечером мы ели яйца с солёной рыбой. Она села напротив, и я спросил, откуда доски. Она долго молчала, переворачивая ложкой лук.
— Был один человек, — сказала наконец. — Я думала, ты об этом спросишь.
Я ничего не понял. Она вымыла руки в тазу и начала рассказывать, как в сорок... нет, раньше. В том году, когда умер её первый муж и село похудело, и в ней осталось достаточно сил, чтобы ненавидеть только каждый второй день. Под окнами она нашла пакет с землёй. Приподняла — а там картон, а в картоне... Нет. Не золото. Бумага. Но на этой бумаге было написано, по какому закону она может получить участок. Нет — кусок жизни. Поле, которое даёт. Семь лет.
— Я выбрала сразу, — сказала она, словно это опровергало какой-то внутренний спор, который я не веду. — Он спросил: сейчас или когда сдохнешь. Я сказала — сейчас. Нужно было платить за комнату, и мальчики носили слишком короткие штаны.
Я молчал.
— Семь лет, — повторила она. — Я думала, буду есть. А оказалось — крашу.
Она продавала молоко и мясо, но не чтобы купить мясо другое. Она покупала олифу, яичные краски, охру, мел. В те семь лет она объехала все пределы, собрала с чердаков и подвалов выброшенные времена, кряхлые доски с обгорелым серебром, выцветшие лики, закинутые куда-то ещё до её рождения. И всё это она покрывала. Не реставрировала — не умела — а просто защищала. Слой за слоем. Зелёный и алая киноварь. Жёлтый, когда удавалось раздобыть. Грунт, потом олифа. До тех пор, пока лик под несколькими оболочками не становился чужим. Не иконой, но овощем. Спящим веществом.
— Почему? — спросил я.
Ефросья смотрела на меня, как если бы я был слепым от рождения.
— Потому что когда вокруг изобилие, — сказала она, — всё начинают раскапывать. Реставрировать. Доставать. Любовь разрушает, а забывчивость сохраняет. Я это знала до того, как прочла.
Ложка зазвенела по тарелке.
На следующий день она попросила помочь ей в сарае. Мы отодрали с покрытой фанеры рваный войлок — под ним оказалась плоская толстая доска, которую я раньше принимал за старую дверь от шкафа. Ефросья полила швы растворителем, и мы стали отодвигать слои. Она работала медленно, буквально напитывая поверхность, сдувая остатки. Под первым слоем мелькнул тёмный грунт. Под вторым — что-то оранжевое. Когда она сняла третий пласт, в сарае будто поредел воздух.
Доска пылала. Это был не образ в привычном смысле. Нет синего, не было этих священных лиловых тонов, в которые уходят для молитвы. Было красное — яркое, зелёное, жёлтое. Земляное. Ягоды, которые она, Ефросья, наверняка никогда не держала в руке в таком изобилии, листья, в которых застыло движение ветра. Солнце — не золотое, но яичное, свинцовое, свежее.
— Что это? — спросил я.
— То, что осталось, — сказала она. — Когда перестаёшь бояться, что всё кончится.
Я подумал о том, как это выглядело раньше — когда она тащила эту доску через поле, когда мазала её втихую, под покровом темноты, заставляя прячущихся красных и зелёных духов засыпать под слоем смолы. Она не скрывала икону от врага. Она прятала радость от времени. От того самого исторического момента, который, увидев яркость, тут бы раскопал её до краснодеревья, растрескал бы своим вниманием, перевёл бы в музей, в пыль, в любовь. А так — оно дремало. Ждало.
— Нам не дали икон, чтобы мы им молились, — сказала она, усаживаясь на корточки и ощупывая края доски. — Нам дали их хранить, пока молитва не замешается в нас самих. Я не знаю, чьи это были руки. Мне их передали. Я заплатила за то, чтобы закрыть.
— Чем заплатила? — спросил я.
— Семью годами изобилия, — сказала она. — Я не ела добрых яиц. Я их тёрла в краску.
Мы сидели в сарае, пока не стало совсем темно, и она рассказывала, как выглядели остальные доски. Они были похожи не на церковь, а на лесную поляну. Всё зелёное и алые ягоды. Русская гамма без синевы. Нет тайны и духа в восточном смысле. Было то, что она называла «быт» — но так густо и счастливо, что слово казалось оскорблением.
— Я не церковная, — сказала Ефросья. — Я человек, который красит. И если бы я не красила, это бы сгорело в первый же год. Кто-то пришёл бы с любовью — и стёр бы.
Я спросил, посмеявшись, не приходил ли к ней чужак и не убрал ли он по истечении семи лет всё, что она натаскала.
Она посмотрела на меня серьёзно.
— Приходил, — сказала она. — Он спросил, осталось ли золото. Я показала ему банки. Он сказал, что таких хранителей ещё не встречал. И ушёл.
Мы вышли из сарая. Деревенская глухота стояла так плотно, что слышалось, как остывает масло в банке. Небо было зеленоватым, почти нереальным, как те дневные отражения, о которых я когда-то слышал от краснодеревщиков в академии. Нет синего мистического оттенка. Осталась надежда.
Ефросья умерла через два месяца в том городе, в однушке, над кухонной плитой которой висела обычная календарная картинка. А я остался в том доме, потому что оказалось — это мой теперь дом. В подвале я нашёл двадцатилитровое ведро олифы, застывшей, как плитка, и плоскую кисть из козьего волоса. Рядом, под тряпьём, стояли четыре щита. Я законсервировал их ещё раз. Потом ещё. Я до сих пор не знаю, стоит ли мне продолжать, или это уже можно считать достаточно сохранённым.