Опять февраль. Опять метель в пломбирах.
Опять вода замёрзла в карандаш.
Я выжил. Я помню, как Севилью
читал я вслух, укутавшись в шарфы,
у выгоревшей печки — и не страшно.
А страшно было утром: тишина,
когда не слышно даже канонады,
когда «Вставай!» — не в силах, и дощата
кровать, как братская сосна.
И мама спит. И маму не разбудишь.
И ты один за всех — грызёшь сухарь.
Ты никого уже не осудишь,
ни в чём другом не каешься, а только
в том, что слезу в блокадных сутках жалел,
в том, что дрожал, в том, что — еле-еле…
Прости меня, мой хлеб, моя вода.
Прости, мой Ленинград, моя звезда.
Я больше не боюсь. Я на рассвете
напишу на стене: «Дети мои, дети…
Вы простите нас за эту зиму.
Мы хотели вас сберечь, как дышим.
Ничего страшней нет и нет прощения.
Мы — живая совесть вашего рождения».
Февральский дневник
© Copyright: Роман Кравцов Уссурийский, 2026
Свидетельство о публикации №126051903665
Свидетельство о публикации №126051903665
Рецензии