Благотворительный лабиринт

Они были заброшены в благотворительный лабиринт —
безвольно уложены на больничные койки
в палате без зеркал,
надёжно упрятаны за облупленные железные ограды,
вечно никому не нужные,
молчаливые и слепые.

Принудительно рождённые пьяными звёздами,
небрежно покалеченные естественным отбором.
У них отобрали свободу ходить по палой листве,
свободу сидеть за столом,
красоту лиц,
настольные игры и кубики.
Взамен оставив серый потолок,
покрытые линолеумом полы
и пахнущие краской жёлтые стены.

Те же стены, которые им и так снились каждую ночь —
для них не было такого времени и места,
которых бы до предела не заполняла
грубая материальность
единственно доступной для них реальности.

Так как у них не было рук,
они не умели мастерить бумажные кораблики.
Они не умели играть в футбол
из-за деформированных ног.
Каждый день они посещали формально-лечебные процедуры,
но врождённая водобоязнь сильно мешала этому.

Они все сочиняли стихи
одинаково-безличные и неинтересные.
Они сами это понимали
и занимались сочинительством лишь от скуки.

Живущие калеками,
они всё же не вызывали жалости.
Вечные дети,
они не могли работать,
не могли покупать и продавать,
голосовать и служить,
не могли стать ни богатыми,
ни средними,
ни редкими,
ни ничтожными.

Успешно размножаться они тоже не могли:
в лучшем случае дети у них рождались мёртвыми,
в худшем — такими же, как они.
Никто не знал о них,
никто не воспитывал их,
никто не использовал их —
беззаботных и бесполезных.

Они не делились житейским опытом,
не строили планов на будущее,
топь непомерных семей и государств
была не властна над ними от природы.

Поэтому они были абсолютно одиноки,
чисты и открыты,
как вены,
как сломанная гитара,
как остывший пепел.
Поэтому они были всевышни,
как втоптанный в землю одуванчик,
и бесплотны,
как медуза на солнце.

Они принципиально не верили в бога и медицину.
И они не ждали немытых чудес,
выигрышных лотерей
и американских родителей.
Для них прежде всего была важна
ясность и чистота восприятия солнечных зайчиков,
каждое утро посещавших стены их палат.

Они дёргались на своих инвалидных колясках
под громкую музыку.
Одинокие изначально,
они яростно целовались холодными заячьими губами
на виду у темноты.
Фотографировали всё подряд,
изучали атласы земли и неба,
писали письма на другую сторону.

Когда кто-то из них умирал,
они не говорили ничего.
Здесь они были незваными гостями,
но не опасались,
что хозяева безлунного мира их выгонят.
Наоборот,
они нагло загромождали своими бессмысленными уродливыми телами
такое же бессмысленное уродливое пространство,
гримасничали,
шумели,
показывали язык
в гнилостный объектив бытия.
Подкидывали напоследок в случайный карман
свою мятую нечёткую фотографию.

Они жили количественно.
Интенсивность проживания
была для них важнее его разнообразия.
Радость неведения
была важнее чтения книг.
Так они твердели,
не тонули в жирных массах больничного лабиринта.
Так они проживали время.

Впрочем, как и я,
как и все.