Иван Кукушкин

1.
Я не Лермонтов, не Пушкин,
Я – поэт Иван Кукушкин.
Слог мой прост, а стих несложен.
Жизнь моя похоже тоже...

И сегодня в этом тексте,
Расскажу свои я вести.
Шел мне двадцать первый год,
Был я счастлив, даже горд.

Знал меня столичный гул,
Из загула был загул.
И в кофейнях на Фонтанке
Пил вино с одной дворянкой.

Печатал стих в журналах модных,
Писал о барышнях свободных,
Мечтал о славе и венце,
С улыбкой детской на лице.

2.
Но в тот же год, в канун июля,
Меня настигла злая пуля.
Пришёл черёд великих бед —
В окоп отправился поэт.

Окопный быт, шинель в гнилушках,
Забыты музы на опушках.
Германский фронт колотит в грудь,
И до рассвета не уснуть.

Гремели взрывы, выли мины,
В крови тонули все равнины.
И в самый лютый, страшный бой
Снаряд взорвался надо мной.

3.
Очнулся — белые палаты,
Вокруг бинты, в крови солдаты.
Лежал я в госпитале, слаб,
Судьбы своей покорный раб.

Там, меж уколов и лекарства,
Застал я крах родного царства.
Газеты бредили свободой,
Бурлил февраль перед народом.

Был выписан, ушел домой,
Но мир вокруг стоял чужой.
Страна катилась в бездну, к краю...
Потом октябрь, зыбь сырая.

Повсюду лозунги, штыки,
За власть дрались большевики.
И красный флаг, стрельба, матросы,
И жизни сломленной вопросы.

4.
И брат на брата шел войной,
Стал мне чужим мой край родной.
Бежал я в Крым. Оттуда — в море.
Увёз с собою только горе.

Шумел за палубой Босфор,
И гас родной мне кругозор.
Чужая жизнь, чужие лица,
Теперь Царьград — моя столица.

Потом Констанца, дальше — Прага,
И всюду бедность – я бродяга.
В Париже мыл в кафе посуду,
Таскал мешки, служил повсюду.

Писал стихи в блокнот помятый,
В каморке душной и проклятой.
Пришлось забыть про вдохновенье
И продавать своё терпенье.

Служил швейцаром у отеля,
Где господа вино свистели.
И чистил обувь богачам,
И плакал тихо по ночам...

5.
Но как-то раз в мою каморку,
Где я жевал сухую корку,
Пришли три строгих господина,
В глазах — суровая кручина.

Они в Париже звали сходки,
Глушили горечь русской водки,
Мечтали повернуть всё вспять,
Россию-матушку занять.

«Вставай, — сказали, — друг Кукушкин!
Твой стих разит сильней, чем пушки!
Ты видел фронт, ты знаешь бой,
Весь белый свет пойдёт за той...

За той дореволюционной,
За силой правды непреклонной!
Напиши нам марш, призыв, набат,
Чтоб зарыдал любой солдат!»

Они совали мне банкноты,
Сулили славу и высоты.
Хотели реваншисты боя,
Чтоб стал я ширмой для разбоя.

Чтоб мой простой, понятный слог
Опять людей на смерть обрек.
Но я смотрел на эти лица —
Им всё кабацкий морок снится.

Они зовут назад, в штыки,
А там — всё те же мужики...
И я ответил: «Господа!
Я не вернусь туда, в года,

Где брат на брата шёл с ножом,
Где потерял в пожаре дом.
Мой стих иссох, в каморке душно,
Я не хочу служить послушно

Ни белым маршам, ни крестам.
Пускай Господь воздаст всем вам».
Ушли они, рванув портьеру,
Прокляв мою чужую веру.

А я остался. Снова ночь.
И родине нельзя помочь...

6.
И я решился. Был рассвет.
Терпеть искусы силы нет.
Пошёл к советскому посольству,
Чужому кланяясь довольству.

В окошко сунул свой листок:
«Пустите, — плачу, — на восток!
Готов на фабрику, в колхозы,
Перетерплю любые грозы».

Чиновник бледный, в галифе,
Спросил о матери, отце,
Искал в засаленной анкете
Мой след в разрухе и войне.

«Вы ждите, — буркнул, — гражданин.
Для спешки не видать причин.
Проверим штампы, адреса...»
И замолчали голоса.

Проходит месяц, следом — год.
Никто меня, нигде не ждет.
И тут не знаю, как сказать,
Пришла бумага – «Отказать».

Я снова в очередь, в архив:
«Взгляните, дух мой не спесив!»
Пишу опять, сменив перо,
Чтоб заглянули мне в нутро.

Но новый клерк глядит в упор:
«Забудьте этот разговор!
Анкеты нет. Пропал ваш след.
Сгорел в бумагах ваш билет».

И за отказом — вновь отказ,
Слеза катилася из глаз.

7.
Казалось, жизнь пошла на дно,
И всё вокруг черным-черно.
Но как-то раз в кафе «Ротонда»,
Где собирался цвет бомонда,

Я встретил девушку в слезах.
Тоска застыла в тех глазах.
Она, как я, из эмигрантов,
Среди парижских коммерсантов.

Из подмосковных тихих мест,
Она несла свой тяжкий крест.
И в ресторане, за гроши,
Французам пела от души.

Язык-то знала хорошо,
Ей лёгкий шарм французский шёл,
И обожала в час чудес
Горячий суп их — буйабес.

Мы с ней сошлись. За годом год
Утих водоворот невзгод.
Текла спокойная река,
Была легка её рука.

Я оживал, забыл про страх,
Про серость дней и серый прах.
Мы тихо жили пару лет
Без горьких слез и грозных бед.

Но счастье — хрупкое стекло,
Его разбило, разнесло.
Вползла болезнь к нам, как змея,
И гасла звёздочка моя.

Врачи шептали: «Не спасти»,
Ей оставалось лишь уйти.
Она растаяла, как дым,
Оставив жалким и седым.

И в тот же самый чёрный год,
Пошла земля везде в расход.
Пришла на Францию беда —
Завыли строго поезда.

Пришла она.
Опять война.

8.
Париж затих. Померк бульвар.
Повсюду кованый загар
Мундиров серых и чужих,
И шёпот на углах затих.

Я стал как тень в своей глуши,
Лишённый права и души.
В мансарде старой, у окна,
Моя тянулась седина.

А за стеной жила семья —
Соседка Сара и дитя.
Мальчонке было года три,
Я от рассвета, до зари

Слыхал сквозь стены детский смех,
Что был грехом в глазах у тех,
Кто на грудях нашил звезду.
И вот, накликали беду...

Раздался грохот, крик и плач,
Пришел за ними их палач.
Им вслед глядел я из окон —
Увёз в бессмертие фургон.

9.
Но хуже немцев были те,
Кто пресмыкался в темноте —
Французы, здешние «свои»,
Раскрыли рты, как соловьи,

И в ведомство врага, в ГЕСТАПО,
Текла доносов грязных лапа.
Что я — поэт, что я — чужой,
Живу с опальною душой.

Меня таскали на допрос,
Спросили: «Русский? Где ты рос?»
Майор смеялся мне в лицо,
Сверкая с черепом кольцом.

Но ничего, так пожурили,
А после вроде отпустили.
Но, видимо, что худший час
Был впереди, вдали от нас.

10.
Июнь принёс шальную весть,
Каких в тот год было не счесть:
Германия пошла войной
На край далёкий и родной.

Напали. Рвутся на восток.
И первый слухов тех поток
Прорвал плотину тишины,
Дойдя из пламени войны.

Шли вести: Минск, «котлы», позор,
И в окружении — дозор,
Сдаются в плен, горят мосты,
В полях — сожжённые кресты.

И убивают там людей,
И жгут в деревнях сыновей,
И стонет русская земля,
Мои родимые поля.

И сердце обливалось кровью,
Скрутило грудь недетской болью:
Там гибнет всё, чем я дышал,
Где я когда-то подрастал!

А я все здесь. В чужом краю.
Не запылать мне в том бою.
Бессилен, заперт, одинок
Из хлеба вырванный кусок.

11.
И вот однажды, в день один
Явился в дом немецкий чин.
Уселся смело, делово
и предложил свое вино.

«Вернись назад, в родной предел,
Там ждёт тебя немало дел.
Вступай в российские полки,
Чтоб за победу сжать штыки.

Пойдём на красный строй войной,
Вернёшь утерянный покой».
Но я ответил: «Не проси,
Служил я истинной Руси.

И на советских земляков
Я не надену здесь оков».
Ушли. А в сердце — новый гул.
Я руку к сильным протянул.

Французский округ, мрак ночной,
Подполье дышит там войной.

12.
Сквозь мрак ночной, отбросив страх,
Я веру нес в чужих стенах.
И вклад мой малый, но живой,
Оставил там перед грозой.

С трудом копейку добывал,
Порой не ел, недосыпал,
Но каждый честно взятый грош
В подполье нёс, забыв про дрожь.

Отдал французам всё до тла,
Чтоб их рука на немца шла,
Чтоб бил фашистов их отряд
И гнал солдат чужих назад.

Надумал сам: бегу в леса,
Где плачут ночью небеса.
Схвачу ружье, шагну я в строй,
Приму последний, главный бой.

Но след войны, греха печать,
Заставил замысел молчать:
В былую гарь, в свинцовый дым,
Я ранен был осколком злым.

Свело сустав, прервался вздох,
Застал рубеж меня врасплох.
Без сил упал у серых стен,
Приняв болезни горький плен.

13.
Сосед пришёл на этот хрип,
Помочь решил, раз шаг мой стих.
Полез в карман, чтоб взять платок,
Но вынул гибельный брусок.

Нашёл патроны для ружья,
Что втайне долго прятал я.
Соврал, что за врачом пойдёт,
А сам пустил беду в черёд.

Ушёл, предал. И вот беда —
Ворвались палачи сюда.
ГЕСТАПО выломало дверь,
Ворвался враг, свирепый зверь

Схватили грубо, увлекли,
Лишив опоры и земли.
И завертелся адский круг:
Допросы, крик и пытка рук.

ГЕСТАПО требовало знать,
Кому патроны передать
Хотел подпольщик в этот день,
Но я молчал, упрям как тень.

Я не предал своих друзей,
Не выдал братьев и вождей.
И за молчанье в ту же тьму
Меня отправили, в тюрьму.

В подвале сыро, гаснет свет,
И, кажется, спасенья нет.
Но чист пред совестью отказ
В предсмертный и суровый час.

14.
И вот сегодня день второй,
Подвал холодный и сырой.
И я пишу здесь на стене,
Пусть все узнают на земле

Во Франции или в России,
Да, где б вообще вас не спросили.
Что жил такой в свой тяжкий век
Простой, обычный человек.

Ломая ногти, пальцы в кровь,
Я выковыривал всю ночь
Слова на каменной стене,
Чтоб свет горел в кромешной тьме.

Я верю, рухнут все замки,
И станут вольными шаги.
Свобода и надежда есть,
Их не убить, не запереть.

И пусть сейчас мой путь тернист,
Но дух мой праведен и чист.
Мы победим, придет рассвет,
Нас не сотрёт лавина лет.

P. S.

Стекает капля по стене,
Я растворяюсь в тишине...
Прощайте вы, друзья, подружки,
Для вас писал поэт Кукушкин!