Два монаха

В тиши монастыря, где время — как дым, где шепчут молитвы под куполом зыбким, два инока жили, укрывшись за ним, смиряя желанья, борясь с искушеньем улыбки.

Один был суров, как осенний закат, в глазах его — строгость, в движениях — сила. он верил: лишь подвиг и аскезы обряд душе, что заблудшей, спасение милы.

Другой же — юнец, с золотистой косой, и взор его — кроткий, и голос — как флейта. он видел в молитве не долг, а покой, и в каждом творенье — дыханье   создавшего.

Шли годы, как воды в безмолвной реке, и спор их незримый всё длился меж ними. о том, что важней: на коленях в тоске смирять свою плоть или быть с остальными?

«Любовь — это слабость, — твердил старший брат, — она лишь помеха на узкой тропинке. лишь тот, кто отринул и радость, и яд, познает блаженство в небесной глубинке».

«Но Бог есть Любовь, — ему младший в ответ, — и в каждом дыханье, и в каждом творенье. без этой любви и спасенья ведь нет, лишь холод и тлен, лишь пустое смиренье».

Однажды пожар охватил монастырь, и пламя, как зверь, пожирало святыни. и старший оцеп, как застывший пустырь, глядя, как рушатся годы седые.

А младший, забыв про опасность и страх, бросился в пламя за старцем убогим, что плакал в углу, позабыв о грехах, и вывел его через дым за порогом.

Старший смотрел, как огонь обнимал не стены и книги, а гордость былую. и в сердце его вдруг покой задрожал, а боль, что копилась, навеки уснула.

Он пал на колени, и слёзы из глаз смывали коросту суровой гордыни. «прости мне, мой брат, что так долго я гнал любовь из души, как пустые святыни».

И младший лишь молча обнял его, в глазах его — свет, а не тени упрёка. и поняли оба: спасенье одно — в единстве смиренья у божьего ока.