Свободная Касса

Флуоресцентный, ровный свет, как в морге,
В котором оживают лишь цвета.
Вот кетчуп кровью, жёлтый сырной поркой.
Картофельная, злая золота.
И я стою, как памятник безвестью,
Как монумент оплаченной еде.
Вокруг плывут не лица только вести,
О чьей-то неутолённой беде.

Я бейджик, я улыбка из пластмассы.
Набор заученных, угодливых речей.
Я точка в эпицентре этой массы,
Что хочет есть, сейчас, как можно злей.
Они текут рекой нетерпеливой,
Гудят, мычат, толкаются у стойки.
Одни нарядные, другие сиротливы,
Но все равны у этой жирной дойки.

«Два Биг Тейсти. Без лука. Соус сырный».
Я пробиваю, пиканье, чек, карта.
Его рука, с татуировкой жирной,
Скользит по терминалу, доля фарта,
Что он не рявкнул, не швырнул мне сдачу.
А то бывают, злые от тоски.
Я молча их прожорливость батрачу,
И сводит судорогой мне виски.

Вот мать с ребёнком, мальчик смотрит в душу,
Как будто видит там, за униформой,
Того, кто этот гул обязан слушать,
И быть бесперебойной, точной нормой.
Он просит Хэппи Мил. Игрушку. Колу.
И мать шипит: «Сказала же, компот!»
И этот детский мир уже расколот
О взрослый, экономный эшафот.

Вот офисный работник, галстук сбился.
Глаза два дохлых мутных окуня.
Он год назад, наверно, разводился.
Или его уволят в тридцать лун.
Он ест один, глядит в экран смартфона,
В чужую жизнь, где море, смех и торт.
А здесь лишь запах жира и картона,
И чей-то одиночества натюрморт.

И каждый взгляд, и каждый чек,
Короткий, как удар, заказ на кассе.
Кричит о вечной, неуёмной жажде,
Не просто съесть, а утвердиться в классе.
В праве, в силе, в том, что могут просто,
Купить себе пять сытых, тёплых грёз.
Я для них функция, без имени и роста.
Без биографии, без радостей и слёз.

И масло фритюрницы шипит и плачет,
Сигналит таймер, как больное сердце.
Я механизм, я ничего не значу.
И должен быть обслужен новый гость.
И я внутри себя уже не прячу,
А просто выжигаю эту злость.
Она становится почти что топливом,
Энергией для следующего дня.
Их голод, жадный, сытый и рифмованный
С пустопорожностью, съедает и меня.

Вот пара юных, влюблённых и беспечных,
Целуются над пачкой наггетсов.
В их мире нет просроченных и вечных,
Есть только "здесь", "сейчас" и вкус кокетства.
Они оставят мусор на подносе,
И крошки на полу, и след помады.
Их лёгкость бытия меня заносит
На самый край беззвучной канонады.

Ведь где-то там, за окнами витрины,
Есть жизнь, другая, солнце, ветер, парки.
А здесь конвейер, гулкие руины
Чужих диет, чужих страстей, запарки.
Я цербер у ворот фастфудной преисподней,
Где грешники не мучаются жрут.
И крик мой, обязательный, холодный,
Им заменяет и тепло, и суд.

Студент голодный, сгорбленный, с глазами
Мудрее всех профессоров своих,
Считает мелочь дрогнувшими пальцами,
Чтоб на чизбургер хватило на двоих.
Второго нет, он для себя, на завтра.
И я неловко отвожу свой взгляд.
В его нужде так много страшной правды,
Что соусы вдруг горечью горчат.

И день ползёт, как слизень по картону,
Секунды капают, как жир на униформу.
Я подчиняюсь общему закону,
Терпи, работай, выполняй их норму.
И где-то в глубине, под слоем пота,
Усталости, обиды и тоски,
Копится что-то... как в трясине, что-то...
И давит, разрывая на куски.

И вот оно, прорвалось, без контроля.
Уже не просьба, а звериный вой.
Лишённый смысла, радости и воли,
Крик человека, что ещё живой.
Над гулом зала, писком аппарата,
Над шёпотом, над чавканьем тупым,
Как будто залп последнего набата,
Как будто над пожарищем злой дым:
СВОБОДНАЯ КАССА!!!

И замерли, на миг, подняли веки,
Студент, и мать, и тот, с татуировкой.
И вздрогнули живые человеки,
Застигнутые этой рокировкой,
Где автомат вдруг показал им душу.
Прожжённую, пронзительную, в крик.
Я воздух с хрипом и испугом рушу:
«Ваш номер на экране, следующий блик…»

Они берут подносы, расходятся, садятся,
Секунда кончилась, и вновь жуют стада.
А мне теперь до ночи будет шляться,
В ушах вот это эхо... в никуда.
Эхо о том, как мало нужно, право,
Чтоб перестал быть функцией простой.
Один лишь крик, не вежливый, не здравый.
Крик кассира, который был живой...
И снова очередь, и чей-то взгляд пустой.
И я шепчу, как будто на Голгофе,
С улыбкой мёртвой на лице простом: «...Свободная...»