Пепел литургий

[Intro]

Империи редко умирают сразу.

Обычно
они продолжают молиться
по инерции.

[Verse One]

В хрониках Тридцатилетней войнЫ
священники путали кадило с географией,
словно границы государств
можно освятить дЫмам.

Эразм Роттердамский
когда-то писал о глупости с улыбкой,
но даже сатире не хватило воздуха,
чтобы пережить государственный интерес.

На фресках — мУченики,
в подвалах — архивы доносов,
и каждый новый век
аккуратно наследовал предыдущему
методы убеждения.

Власть вообще любит ритуалы:
они делают страх
похожим на порядок.

И где-то среди псалмОв
уже слышался запах сырости,
словно сами стены понимали,
что молитвы здесь давно произносятся
не вверх.

[Pre-Chorus]

Они называли сомнение грехом,
потому что сомневающийся
слишком плохо управляется.

[Chorus]

Под сводами веками копился пепел —
не только свечей,
но и чужих биографий.

Каждая эпоха
оставляла на алтарях
небольшой слой человеческого страха.

И чем торжественнее звучала литургия —
тем отчётливее
слышалась дисциплина.

[Verse Two]

Мишель де Монтень
однажды заметил:
человек боится неопределённости сильнее смерти.

Наверное поэтому
так легко возникают институты,
обещающие вечный ответ
на любой внутренний шум.

Я читал про Варфоломеевскую ночь
в сырой библиотеке,
где страницы пахли плесенью и клеем,
и вдруг понял:
история почти никогда
не убивает спонтанно.

Сначала появляется идея,
потом кафедра,
потом человек,
который объявляет собственный голос
официальной версией неба.

И после этого кровь
становится вопросом оформления.

Странно,
как быстро милосердие
научилось маршировать строем.

[Bridge]

Возможно,
самая опасная форма власти —
та,
которая обещает спасение.

[Final Chorus]

Под этими сводами
слишком долго учили бояться себя.

И люди привыкли.

Привыкли просить разрешение
на собственные мысли,
на собственную боль,
на собственную тишину.

А любая система,
которая требует колен,
рано или поздно
начинает путать покорность
с добродетелью.

[Outro]

Самые крепкие цепи —

те,
которые называют священными.