Исповедь перед камерами

[Intro]

— “Blessed are the meek…”

Странно.

История обычно запоминала
совсем других.

[Verse One]

Под куполом пахнет не ладаном —
старым архивом империй,
где каждый абзац о смирении
кем-то подписан на перстне.

Авиньон тянется шлейфом сквозь хроники —
бархат, флорины, тиары,
словно Арнольд Тойнби снова листает цивилизации,
ища момент их распада.

Священный язык оказался удобным для строя:
латынь скрывает приказы
значительно лучше, чем порох.
И пока прихожане считали апостолов —
кассы считали проценты,
будто бы рай изначально задумывался
как разновидность ренты.

Я слушал проповедь.
Голос был выверен —
тембр, паузы, правильный профиль.
Так хирург объясняет наркоз,
не касаясь последствий.

И где-то под этим величием
с треском осыпалась фреска —
словно сама штукатурка устала
держать на себе лицемерство.

Фридрих Ницше писал:
“каждая церковь — надгробие бога”.

И знаешь…

в некоторых залах
это звучит
почти документально.

[Pre-Chorus]

Они веками учили:
плоть ошибается.

Но почему тогда
все их дворцы
так одержимы материей?

[Chorus]

Они меняли страх
на архитектуру покорности,
будто спасение требует
слепоты, а не совести.

Под мрамором прятали голод,
под кафедрой — жажду влияния,
и только пыль на страницах
ещё помнит первоначальное.

первоначальное…

[Verse Two]

В семнадцать я читал Братья Карамазовы
в прокуренной библиотеке,
и “Великий инквизитор”
звучал не как вымысел —
как методика.

С тех пор ничего не изменилось,
только мантии стали дороже.
Даже жесты остались —
медленные,
будто власть боится резкости.

Карл Юнг называл это тенью,
но тень предполагает источник.
А здесь —
скорее сырость подземелий,
где мораль хранится
между политикой и бухгалтерией.

Они крестили вОйны,
как корабли перед отплытием.
Окуривали бойни кадилом,
словно дым способен оправдывать пепел.

Иногда мне кажется:
религия пережила Бога
примерно так же,
как монархии переживают королей.

[Bridge]

Альбер Камю однажды заметил:
“люди больше боятся свободы,
чем страдания”.

[Final Chorus]

Их своды помнят шёпот эпидемий,
коронации,
суды,
отречения.

Религия слишком часто
сидела рядом с трОнам,
чтобы продолжать притворяться
непричастной.

Они говорили:
“смирись”.

Пока переписывали историю
чернилами привилегий.

И если вера действительно бессмертна —
почему её институты
так панически боятся вопросов?

[Outro]

Самое страшное —

не потерять Бога.

Самое страшное —
обнаружить,
что его давно подменили
системой.