Рождённый при жизни

Есть мир — где залы из зеркал стоят,
и каждый взгляд замкнулся в свой обман,
где отраженья правдой говорят,
но в них лишь сон, рассыпанный в туман.

Там человек, склонённый над собой,
в своём же свете видит тень свою,
и каждый миг, лишённый тишины живой,
раздваивает истину в строю.

И мир стоит, как замкнутый предел,
где лик дробится в тысячу имён,
и каждый взгляд, что истину хотел,
в себе самом навек же заключён.

И в этом зале, где застыл закон,
где память рода стала глыбой стен,
рождается незримый первый сон —
раскол реальности на свет и тлен.

Ни гром, ни зов, не вспышка бытия,
но тихий сдвиг в сердцевине дня,
где мысль сама себя делит, как края,
и жизнь течёт, уже себя деля.

И так восходит первая печать —
невидимая трещина миров,
где начинает дух свой путь терять
в различии рождённых им основ.

Здесь мысль становится границей всех начал,
и различенье — древний властелин,
и тот, кто видел, — сам себя связал
в узлы понятий, форм и половин.

И нет войны — лишь внутренний разрез,
где «я» и «мир» — две стороны стекла,
и каждый взгляд несёт один и тот же вес:
себя в другом и другого взор в себя.

Так строится незримый механизм
повторных форм, событий и дорог,
где каждый путь — лишь вечный катаклизм
внутри того, кто сам себя сберёг.

И всё, что мир рождает на пути,
есть эхо той начальной тишины,
где ум решил себя же разделить
на свет и тень, на формы и на сны.

И смена царств, и падший их удел,
и знаков круг, и судеб поворот —
лишь отраженье тех же самых стрел,
что запустил в себя первичный взлёт.

И мир идёт, как замкнутый поток,
где каждое движение — возврат,
и каждый новый, созданный порог
лишь старый страх, вернувшийся назад.

Но в глубине, где рушится закон,
где мысль теряет собственный язык,
рождается иной, безмолвный звон —
вопрос, что выше всех земных границ.

Возможно ль здесь, среди живых времён,
переступить предел самой судьбы,
и в миг единый, где рождается огонь,
сжечь память всех причин борьбы?

Не в смерти, не в грядущем за чертой,
а в настоящем, где горит заря —
увидеть мир, лишённый формы той,
что создавалась именем всех «я».

И «я» — как ось всех внутренних миров —
теряет вес, как камень в глубине,
и исчезает грань последних слов,
что разделяли вечность в тишине.

И мир становится прозрачным, как исток,
где нет владельца, нет и отражений,
и каждый миг — как первый лепесток
без памяти, без имени, без тени.

И сердце входит в чистый океан,
где форма растворяется в луче,
и больше нет границы между стран —
есть только свет, текущий в тишине.

И рушится последняя стена,
что разделяла видящего и свет,
и остаётся чистота одна,
где наблюдатель исчезает в след.

И тот, кто измерял, и тот, кто жил,
становится неразделимым днём,
и мир впервые сам себя забыл,
чтоб быть собою — целиком.

И нет уже пути и высоты,
и нет падений, нет и восхождений —
лишь ясность, в коей растворены черты
вне времени, вне форм, вне разделений.

И здесь, где завершился древний спор
между началом, формой и концом,
рождается не человек — простор,
в котором мир становится лицом.

Он ни итог, ни образ, ни ответ, ни след дорог, не тень ушедших лет,
а ясность, в кое разделенья нет,
и разделяющий исчез как свет.

И круг замкнулся, но уже не круг —
а тишина, в которой нет границ,
и в ней рождается безмолвный звук
бытия, не знающего лиц.