Эпилог

Белль Старр прожила еще тринадцать лет. Ее нашли рядом с ее собственном домом на ручье Канейдиан, застреленную из дробовика, и никто так и не узнал имя того, кто спустил курок. Дети ее разбежались кто куда, по техасским борделям и тюрьмам, и когда могильщик забрасывал ее гроб глиной, над прерией прошел дождь. Дождь смыл имя с надгробия еще до того, как ее успели похоронить.

Джон Уэсли Хардин встретил свою пулю не в перестрелке. В 1895 году он сидел в салуне города Эль-Пасо, играл в покер и улыбался какой-то женщине. Тот, кто выстрелил, был его другом, которого Хардин когда-то оскорбил. Пуля вошла ему в затылок, и тело Джона сползло на пол под стук падающих фишек. Никто не наклонился закрыть ему глаза. Кровь медленно впитывалась в доски, пахнущие виски, и никто не сказал ни слова, потому что слова здесь стоят дороже, чем жизнь человека.
 
Дейв Мазер повесился в конюшне города Форт-Смит в 1886-м. Перед смертью он написал письмо, которое никто не прочел, потому что грамотных вокруг не нашлось. Лошади в стойлах жевали сено и не понимали, что человек над ними уже не дышит. Он качался на разорванной уздечке, пока хозяин конюшни не пришел утром поить жеребцов. Сказали, что у него в кармане нашли серебряную пулю, отлитую вручную. Для чего она была нужна — не понял никто.

Шериф Бун Колтрейн сдал звезду через год. Он уехал в Калифорнию, купил маленький дом у океана и каждую ночь смотрел на воду, но вода не отвечала ему ничем, кроме шума. Он никогда не рассказывал про Черного Всадника, и люди думали, что он просто постарел и устал. Но когда луна была полной, Бун выходил на веранду и держал руку на кобуре, глядя на линию горизонта там, где океан встречается с небом. Он ждал. Чего — он и сам не знал.

А что до того, кто был в черном плаще и на черном коне — о нем позже слагали песни. В этих песнях он был то дьяволом, то святым, то просто выдумкой пересохших мозгов. Но ковбои, которые гнали скот через перевал Мертвого Койота, говорили, что на том месте, где всадник появился перед поездом, трава не растет до сих пор. Земля там черна и тверда, как стекло. И если приложить ухо к рельсам на закате, можно услышать не стук колес, а чей-то ровный, бездыханный голос. Он просто есть, как есть сумерки, как есть жажда, как есть пуля, летящая в темноте.

Жизнь человеческая на той земле стоила меньше, чем прошлогодняя трава под копытом, — но лошади и ту жуют, когда нет сена.

Но проходит время, и поезда больше не ездят по тем рельсам. Их сдали на металлолом в тридцать первом году. Вместо паровозов теперь летают аэропланы, а банды грабят банки в городах с асфальтом и электричеством. Дикого Запада больше нет. Он ушел туда же, куда уходит дым от выстрела — ниоткуда и в никуда.

И только в ветре, который дует с гор в октябре, иногда слышится топот копыт. Ровный. Приближающийся. Но когда вы оборачиваетесь — видна только пыль и перекати-поле, которое катится, катится без остановки, потому что оно не знает другого пути.

Так заканчиваются все истории под этим небом. Не аплодисментами. Не слезами. Просто земля берет свое, а небо смотрит и молчит.