Сашка ч. 2 гл. 21 - 25

                21

        Дружба детей, как полёт бабочек, которые  кружат над цветущим лугом, чувствуя тёплый ветерок и не замечая, что под ними полно и свалок. 
        Сашка шёл, прихрамывая, по асфальту. Показались дома. Убогие бараки, как близнецы, похожи друг на друга, но один дом особенный, потому что в нём живёт Галчонок. 
        Но двор пуст. Сашка зашмыгал носом, досадуя, что  не с кем разделить радость возвращения. Скользнул взглядом по окнам. Показалось, что она сейчас подойдёт. Долго стоял он возле дома, но она так и не появилась. И он отправился прочь, низко опустив голову, по - настоящему грустя.

        Потянулись серые будни. Как-то мать шлёпнула  Вовку, тот огрызнулся. Предстояла порка, но вступилась бабушка, и Ксения ей уступила ценой  скандала. После этой ссоры, по обыкновению, говорить все старались шёпотом, чтобы не потревожить Ксению.
        После обеда бабушка с братьями отправилась в больницу, к деду. Он с постели поднимался. На больничном дворе стоял запах морга, который располагался у корпусов больницы. Вовка потащил бабушку за рукав, чтобы не медлить с уходом. В это время сухая рука деда открыла форточку окна.
        - Саня!- позвал дед Семён хрипловато.- Подойди ближе дорогой!
Сашка захромал к окну, и едва успел снять шапочку, как в неё посыпались булочки. Шапочка наполнилась, Сашке пришлось сдобу раскладывать по карманам. Он предложил кусочек брату, но тот, сморщившись, отвернулся
- Ешь, Саня, ешь,- послышался слабый голос.
Сашка откусил край засаленной булочки, которая пахла лекарством. Хотелось выплюнуть, но Семён грустно смотрел на внука, и Сашка жевал, чтоб не обидеть деда.

        Как-то Сашка прогуливался один по двору. Было у него неплохое настроение, потому что мамочка реже  наказывала его из-за ноги. И у него  родилась  мысль, что он виноват сам во многом. В памяти его чередой выплыли неблаговидные поступки. Зачем сломал телефон? Зачем разобрал мамочкины золотые часы и не смог собрать? Зачем? Зачем? Зачем? Как много этих зачем…
        Он присел на ступеньку лестницы. Вокруг валялось окурки. Захотелось затянуться. Но окурки искурены были до бумаги. С трудом таща ногу, он поднялся на чердак и ощупал щели между досками крыши. Вскоре извлёк пачку папирос и коробку спичек. Подумал: «Володькины, единоличник!». Накурившись, положил папиросы и спички на место и, почувствовав головокружение, слез с чердака; постояв, направился в сторонку от дома, чтобы выветрить изо рта запах табака.
        - Куда похромал? - услышал голос матери.
        Кровь ударила ему в лицо.
        - Никуда… Просто так… - заикаясь, ответил.
        - А что делал на чердаке, дрянь?- она пригнулась, глянув ему в глаза.- Говори правду!
        - Ничего, п-просто иг-играл…
        - Дыхни!         
        Его выдох и оплеуха родились одновременно.
        - Погоди, скот!- она ткнула Сашку коленом в сторону дома, дрожащими от злости руками доставая папиросу.

        Он присел за кухонный стол. Рядом села бабушка,  прикрыв его. Мамочка, стоя у умывальника, умывалась. Вовка прислонился к печке, стараясь не дышать. Мамочка поглядывала на Сашку. У него под глазом образовался уже заметный синяк. Внешне он был спокоен, судя по тому, как безразлично смотрел в окошко, ковыряя в носу. Длительная тишина, возникшая в доме, всех уже стала угнетать. Её попыталась нарушить Агафья Кирилловна. Повернувшись к столу и глядя на внука, она взяла карты и раскинула их по столу.
        - Это для дома, это было, это будет,- заговорила,- это  ожидает…
        Сашка следил в окно за маневровым паровозиком, двигающимся туда-сюда, однако краешком глаз присматривал за матерью. Вот она простучала каблуками по комнате, вот сбросила туфли и швырнула  под кровать. Под скрип пружины легла.
         - Это было, это будет, это ожидает…- шептал вслед за бабушкой Сашка.
         «Знаю, что ожидает,- думал он,- за дверь ни шагу, сочувствие папочки, бабы, Вовка  притащит окурок и не упустит случая поехидничать: мол, сиди дома, давно  пора тебя привязать к бабушке». Забывшись, он провёл рукой по столу и поломал ряды карт. В окне, прижимаясь носом к стеклу, появилось личико Галки. Она махнула рукой и крикнула:
        - Достукался – на улицу не выпускают… Это она тебя украсила? Руки бы отсохли у неё, вот зараза!
        Сашка испуганно прижал палец к губам, сострив гримасу и показывая рукою в сторону комнаты. Бабка  обхватила голову руками. Ксения зашевелилась на постели. 

        Из-за болезни Сашка отстал от одноклассников в учёбе, и, как ни пробовала его подтянуть  мамочка,  он   остался в третьем классе на второй год. Галке он сказал, что переживает только из-за того, что будет учиться ниже её; а для себя решил, что ему учёба не даётся, особенно арифметика. Хотя стихи он декламировал лучше остальных, и даже учительница приводила его в пример. Мнение учительницы он подслушал, стоя за дверями учительской; учительница говорила мамочке: «Мальчик способный, но, по-моему, он лентяй, стихотворения заучивает, а таблицу умножения не знает». Сашка подумал, что она не права: стихи он учил очень легко, читал их с удовольствием, а над задачами корпел, и всё равно не мог понять их. А брат учился легко. Частые домашние неурядицы на него не действовали, домашние уроки выполнял он на бегу, без затруднения решая задачи.
        Ксения с упорством продолжала воспитывать  детей. Конечно, после того, как младшего сына оставили на второй год, и у неё родились сомнения в методах воспитания. И не могла не видеть она, что плодами её стараний стали враждебные огоньки в глазах сынов. Но, чувствуя и понимая это, она не меняла ничего. Отношения в семье продолжали течь в привычном русле.

                22

        Два года проходил Сашка в третий класс. Мучительное это дело: во-первых, стыдно ходить второгодником, а во-вторых, к учёбе возникла   большая неприязнь. Но, наконец, учительница сказала:
        - Саша Ерёмин переведён в следующий класс.
        Можно было положить учебники в тумбочку и заняться делом!
- Вы честно заработали отдых!- торжественно произнесла Ксения, хитрая искорка мелькнула в её глазах. - За это мы купили вам путёвки в пионерский лагерь. Отдыхать будете два месяца, если не натворите   ничего.- Покосилась на Сашку.

         Настал срок отправки детей в пионерлагерь. После зимы приятно было оставить студёный Север! Сначала ребят отвезли на поезде к речному причалу. Сашка увидел теплоход, на котором он приплыл сюда с дядей. Он стоял в порту, сверкая окнами и белою краской высокого корпуса. Братья были в одинаковых костюмах. Низкорослый Сашка стоял в сторонке от других. Глаза его выражали  беспокойство, хотя по лицу можно было прочесть: «А пошли вы к чёрту, мне наплевать». Но он лукавил: Вовка собрал вокруг себя мальчиков и девочек, и Сашка ему завидовал: было обидно, ведь брат не умел рассказывать анекдоты так, как умел он, при этом строя  рожицы. Но в этот раз получилось так, что ребята собрались около брата.
         Вовкину группу поселили в трюме. Сашка забегал к нему, чтобы полакомиться тем, что собрали дома. А где его группа, он не знал, потому что теплоход был набит детьми, как селёдкой бочка. Сладить с ними не могли звеньевые и пионервожатые. Красные галстуки мелькали на теплоходе всюду – и в рубке капитана, и в каюте первого класса, и на палубе, и в машинном отделении. Сашка тоже не в силах был сидеть на месте, носился по коридорам, лестницам с железными поручнями. И уже на второй день плавания его костюм приобрёл сероватый цвет. А Вовка днём караулил чемодан. Он не раз просил младшего побыть вместо него, но Сашка убегал, сломя голову. Лишь вечерами он сменял брата. Заметив у Сашки на лице синяк, Вовка спросил:
         - Кто поднёс фингал?
- Никто, с лестницы упал.
- Правда?
- Нет, подрался.
- Учти, когда прибудем на место – напишу матери.
- Я больше не буду.
Когда Сашка сменял брата вечером, тот шёл на палубу. Отлогие берега покрыты были кустарником. Вовка, превратившись на время в спокойного подростка, простаивал на палубе, глядя на берег, пока мрак не сгущался. Тогда он спускался в трюм. Сашка обычно посапывал на чемодане. Брат садился рядом. Но на чемодане не поспишь, и братья укладывались на пол.

                23

         К месту теплоход прибыл через пару суток.
- Скоро Красноярск,- сказал матрос, натягивая канат.- А вы, ребятки, дома. Ох, и терема вам понастроили, красота!- Он повёл рукой в сторону берега.
         Дети столпились у трапа – смеялись, орали и  ждали команду сойти всем на берег. Команда прозвучала. И неудержимый поток красных галстуков потёк по трапу. На берегу прибывших детей построили. Глаза у детей светились. Строем отправились в сторону лагеря. Крупная овчарка, Полкан - пёс старшего пионервожатого лагеря Аркадия Федотовича - носилась по дорожкам, и зарывала морду в траву. Ещё на теплоходе Сашка кормил её хлебом и булочками. Овчарка, из собачьей благодарности, расталкивала ребят и находила Сашку, а найдя,  вставала на задние лапы и облизывала ему лицо.
         Показались теремки – невысокие, с клинообразными крышами, собранными из кусочков и раскрашенными, как радуга. И окна были из цветных квадратов и треугольников. В теремке, куда поместили Сашкину группу, стояли койки, на спинке каждой висело полотенце; меж койками располагалась тумбочка, как в больнице, где лечил ногу Сашка. От всего, казалось, веяло светом, причём, на каждой тумбочке стоял стакан с букетом цветов.
         Детей повели в столовую, где Аркадий Федотович, между прочим, сказал, что жизнь будут по расписанию, и без разрешения звеньевого и вожатого отлучаться   нельзя. Сашка, слушая это, загрустил, чувствуя сопротивление против строгости. Плотно покушав, он с ребятами  направился в спальню. Но под тонким одеялом было холодно. Он надел костюмчик, после чего уснул.
- Вставайте, вставайте!- разбудил всех громкий голос.
За окнами звучал горн: та-та-та! Строем дети направились к развешанным на открытом воздухе умывальникам, затем, строем, пошли в столовую, потом были игры, потом отбой. Под одеялом у Сашки засветилась папироса. «Молодец Вовка, - подумал он, затягиваясь дымком, - сунул покурить,  брат, понимаю». Вдоволь накурившись, он оценил жизнь в лагере: сытно кормят, поят. И нет мамочки, значит, не будет побоев. Ещё подумал, что хорошо быть пионервожатым: вон хохочут во дворе и песни поют, а тут отбой, хоть десяти  нет. «Хорошо пионервожатым быть: бесись, не хочу!» - подумал.
 
Своей чередой проходила в пионерском лагере жизнь. У каждого из ребят нашлись занятия: одни увлекались играми, другие плескались в речке. А Сашку тянуло на приключения.
- Боже мой!- забеспокоилась вожатая.- Время купаться, а троих нет. Кто видел Сашу, Витю и Толика?  Ушли в дом отдыха? Значит, купаться не пойдём!
Ребята загрустили, потому что купаться хотелось  каждому. А вожатая продолжала изливать раздражение:
- Две только недели прошло, а столько с этими  хулиганами ЧП: кто ночью флаг из простыни на мачту поднял? Ерёмин, Клязин, Сенин. А в ларь с сухофруктами кто залез? Они же.- Она долго перечисляла подвиги троицы и добавила:- Пора  поставить вопрос об отчислении троих из лагеря.
         Больше всех загрустил Сашка, когда это узнал. Уж он-то понимал, чем грозит ему преждевременное возвращение, даже стал подумывать о побеге, но вскоре состоялся разговор с Аркадием Федотовичем, после чего Сашка обещал исправиться.
          После отбоя он, забыв об обещании,  пробрался мимо мачты и пополз на кедр, на вершине которого утром видел гнездо. Лез долго, перерываясь на отдых. Но когда добрался до вершины, то обнаружил, что  гнездо пустое. Спускаться было легко. Но стало темнеть. «Не сорваться бы» - подумал. Вдруг услышал внизу перебор струн гитары и приглушённый разговор. «Что делать? Что делать?» - заметалось в голове шалуна. Подумав, решил сидеть на суку. Усевшись удобней, прислушался. Но говорили тихо. Тогда с кошачьей ловкостью он спустился ниже. Голосов было четверо - двое мужских и двое женских. Говорили о кино, о трудностях воспитания.
          - Знаете, меня главный вызвал, - сказал Аркадий Федотович.- И заговорил про троих ребят из отряда.
          - Ну и что?- женский голос
          - Упёрся: спишем. Но я сказал ему то, что заявил  Ерёмин.
          - А что он заявил?
          - Что нельзя ему являться домой раньше, в противном случае он отсюда сбежит. И я ему верю.
          Сашка, глянув вниз, изумился: как до сих пор его не заметили?
          - И что  главный? – женский голос.
          - Согласился оставить, только предложил  разбросать троицу по отрядам, а Ерёмина отправить в отряд, где старший брат.
          Одна парочка удалилась, а двое начали  целоваться. Руки у Сашки онемели. «Целуетесь, гады!- зашипел он.- Как спрыгну!». Он уже подумал открыться, не имея сил сидеть на суку, но парочка удалилась. Добравшись до койки, Сашка  уснул.

          Теперь братья были вместе. Вовка взял шефство над младшим, не скупясь на тумаки, зато больше с Сашкой  ничего не случалось.
          Наступил последний день пребывания детей в лагере. До сумерек горел прощальный костёр. Дети громко смеялись и пели песни. Ночью Сашке не спалось. Он вспоминал взгляд мамочки; её облик навис над ним. Утром он был молчалив, лишь раз спросил Вовку:
           - Чему радуешься?
           - Дурак, домой едем.
           Сашка, покачав головой, подумал: «Ничего, до дома далеко…». Но обратный путь показался ему короче. Он уже не носился, сломя голову, по пароходу, а сидел на чемодане. Вовка уговаривал его пойти погулять, но Сашка от него отмахивался. И при посадке на поезд  молчал.
  - Что с тобой?- не вытерпел Вовка.
  - Ничё!- короткий ответ.
  Лишь недалеко от Норильска открылся:
  - Володя, не говори матери…
  - Из-за этого такой? Чудак... Не скажу.
  Дома братьев встретили старая Агафья и хворый дед.
  - А где папочка с мамочкой?- спросили братья.
  - Ой,- отмахнулась бабка.- Приедут не скоро:  в отпуск уехали.
  И Сашка  преобразился!  Улыбка не сходила с его лица, он бегал то к бабушке, то к деду, обнимая обоих.
  - Отстань!- засмеялась бабка.- Замучил, окаянный. Расскажите, лучше, где были и что видели.
  И полились громкие рассказы братьев, бесхитростные, начистоту, без страха проговориться о том, как Сашка хулиганил.
  - Молодцы, молодцы!- перебила их болтовню Агафья Кирилловна.- А теперь снимайте то, что осталось от костюмов –  зашивать буду.   
  - А у нас новость,- вставил своё слово дед.- Полина пишет, что собирается приехать.    
  - И Анна собирается,- добавила бабка.- Они с Полькой списались. Она у золовки живёт в Красноярске. Ребёнок у неё, а муж бросил.

                24

           В заполярье ожиданье солнца обостряется с приближением весны. О, весна! Она оживляет природу, души. Приятно дождаться исчезновения  сугробов и затопления просторов тундры талой водой. Пришла весна! Об этом на Севере поёт ручей, об этом говорят улыбки детей и взрослых. Но громче всего вещает о ней подснежник, родившийся на возвышенности равнины. Да только короток на Севере праздник тепла. Весна и лето пролетают быстро. Ещё вчера зеленел куст, но, увы, он уже весь жёлт, и уже перекрасилась с ним бескрайняя тундра. Тоже красиво, но красота эта исчезает под натиском холодного ветра, дожди переходят в снегопады.

           Итак, опять осень. Сашкино сердце предчувствовало, что будут от неё у него большие неприятности. Правильно  предчувствовало: в первой четверти его отправляли из школы три раза из-за плохого поведения. Это отметилось порками. А во второй четверти его исключили из школы за драку, как  большого хулигана. Мать и бабушка ходили с ним в другую школу, но от них отмахнулись, ссылаясь на переполненность классов, обещая вернуться к вопросу на следующий год. И Ксения окончательно ощутила неприязнь к сыну. Она не знала, что с ним делать. Не раз, злобно глядя на него, она спрашивала: «Что делать с тобой?». Не раз стоял он на коленях по три часа в углу.
           - Скажи, чтобы, например, сделал ты на моём месте? Говори, скотина! – крикнула она однажды,  рука её схватилась за шнур.
           - С-к-к-ка-жу…- Сашка закрыл глаза ладонями.- От-п-равил бы в к-к-олонию. – Не раз он от неё слышал такое.
           Удара не последовало. Она швырнула в него книгой, что привезла из отпуска. Разборчивым почерком на внутренней стороне обложки написано было: «Младшенькому сыну». Сашка взял в руки  книгу. На обложке был оттиск:  «А. С. Пушкин. Сочинения. Том первый».
  - Пока наизусть книгу не выучишь, в покое не оставлю!
  « Занёс же вражий дух меня на распроклятую квартеру!» - читал Сашка. Ксения ушла, хлопнув дверью. А у Сашке в голове крутилось одно: «распроклятая квартера, распроклятая…». Из кухни бабка позвала его есть. Он, положив на колени книгу,  ел лениво. Бабка со слезами на глазах смотрела на него. Сашка молчал, бабка молчала. А в голове у него крутилось одно: «Замучила, замучила…».
  Как всё исправить, он не знал. Если бы мамочка была терпеливей, его сердце бы обязательно  откликнулось, но зачем побои? Почему она оказалась для него тираном, а не матерью, жизнь которой посвящена была бы существу беспомощному и нуждающемуся в подсказке?
    
  Мамочка запретила ему отлучаться из дома, но позволяла посещать библиотеку Дома Профсоюзов. Сначала он читал книги неохотно, но потом втянулся, и не в состоянии был уснуть, не прочитав хотя бы несколько страниц. Иногда содержание книги он пересказывал мамочке. Так за зиму им прочитаны были все книги из детской библиотеки. И тогда он уговорил библиотекаршу Варвару Сергеевну давать ему книжки для взрослых, соврав, что берёт их маме.
  Ксения, в конце концов, ушла в собственные заботы, дела по службе, ослабив контроль над сыновьями. Между ней и мужем происходить стали      скандалы. Иногда с работы она являлась поздно, а Скачков, осознав, с кем судьбу связал, напивался в стельку.
  «Всё равно папочку люблю»,- думал Сашка. Зимой он часто ночевал у тёти Полины, приехавшей сюда с Зиной и Анной и поселившейся в старом  бараке. Сашке было у них очень спокойно. Особенно ему нравилось, когда Анна противоречила мамочке. Он запомнил её  фразу: «Хоть у меня проблема с мужем, но я дитё  не буду мучить…». Анна приехала с крохотной девочкой. Стычки Анны с матерью Сашка слышал часто, и пересказывал их тётке Полине, копируя обеих. И та, глядя на представление, хохотала. Иногда к тётке приходил Вовка. Она усаживала обоих братьев за стол, приговаривая: «Ешьте, милые голодранцы, чёрт  подери вас». Дети набивали пищей желудки под зычный голос тётки, которая над ними подшучивала. Она на работу устроилась поваром первой руки, и практически кормила сестру с малым ребёнком. 

                25

           Настала весна. И старый Семён умер.
           - Вот и ушёл, сердешный,- причитала Агафья Кирилловна над ним.- Не глянешь на свет, сокол   ясный...
          Последний месяц Семён как бы перестал существовать для дочери, лишь бабка Агафья и Сашка присаживались на край кровати его. В последний день он невнятно что-то пробормотал, попросил прощенье у жены, и, голову подняв, поцеловал в лоб Сашку. Агафья Кирилловна отправила внука оповестить Полину.
          Сашка увидел у барака Зину; она ему улыбнулась.
           - Чего смеёшься?- напустился на неё Сашка.- Дед-то помер.
           Зина, нескладная, длинная, в шапке, шмыгнув носом, спросила:
           - Совсем помер?
           - Нет, на неделю.
           Зина побежала в барак, и оттуда  послышался плач - заголосила Полина. Из барака тётка выходила с помощью Зины и племянника. Она непрерывно шептала: «Тятя помер, тятя  помер…»
          Проститься с Семёном пришли родственники и соседи. Покойник лежал в обитом красным материалом гробу, поставленном на табуреты, у входа в барак. Полина стояла у гроба, рядом – швыркающая носом Зина, тут же - пьяница Машка, соседка, и Ромка-хулиган; Ромка кому-то подмигивал.
           - Чего мигаешь! - шикнул на него Сашка.- Из другого барака явился, и фотографируешься!
           - Замолчи, подколодный! - прикрикнула Полина.
          Сашка, недовольный, перебрался ближе к бабке. Когда сфотографировались, запричитала Полина, за ней  – Анна и Ксения. Возмущённый голос Сашки  прервал всех:
           - Чего ревёте! Когда дед жив был, не жалели, не нужен был, а теперь соколик…
           Плачущие смолкли, и какое-то время стояли, раскрыв рты. В словах малыша слышалась правда, и она резанула присутствующих: от слов мальчика веял холод, как будто произнесли их уста мёртвого.
           - Замолчи!- опомнившись, Ксения замахнулась на него.
           Ехали до кладбища долго; грузовик трещал и стрелял, как из ружья. Бабка Агафья смотрела то на покойного мужа, то на окно кабины, словно  боялась, что Семён проснётся от такого шума. Грузовик подъехал к горе Шмитихе и стал: дорога оборвалась, дальше лежала  густая грязь. Пришлось идти пешком; ноги ползли в стороны, особенно трудно было тем, кто нёс на плечах гроб. Когда подошли к яме, слёзы полились из Сашкиных глаз. «Не будет у меня деда» - подумал. Вспомнил, как тот кидал ему в окошко больницы сухари слабыми пальцами. Он стоял возле могилы, скуля и глядя на острую бородку деда. Опускали гроб не сразу: пришлось вычерпывать воду.
           - Зря черпаете,- подошёл к толпе кладбищенский сторож.- Толку не будет, всё кладбище не вычерпаете.
           И правда, пока прощались с покойным, вода  прибыла. Пришлось гроб опускать в воду. Она скрыла его от глаз.