Японская искренность макото

Дисклеймер: данный текст не преследует цели кого-либо оскорбить или задеть, принизить или оспорить чьи-либо чувства и мнения. Это свободное рассуждение, имеющее цель послужить почвой для такого же рассуждения читателя.


То, что у японцев именуют «искренностью» – я раньше понимал это так: ты точно знаешь, что делаешь и зачем, веришь в это – ты и силён. Но потом я знакомился с этим ближе, испытывая уважение и интерес. Макото – центральное, очень ёмкое понятие японской культуры.
Только вот японцы...
Я вдруг подумал – а откуда у них столь безбашенная, совершенно необязательная, необусловленная ничем, казалось бы, жестокость, причём системная, массовая? То есть: она им самим представляется не жестокостью, а чуть ли не «предназначением», так может показаться.
Предположим, мы спросили об этом у довольно известных людей (точнее, у их образов), предполагая (или зная), что никто из них не читал книги Нитобэ Инадзо «Бусидо: душа воина», текстов Кодзики и Манъёсю – так интереснее. 

Карл Маркс бы сказал:
Ну, а чего вы хотите. Самураи ведь исходно в массе своей ничего не имели, кроме меча. Чтобы из себя что-то представлять, самурай должен был иметь законное право этим мечом кого-то зарубить. Просто потому, что оскобили/не оказали уважения/не так посмотрели. А ещё, чтобы у него была репутация. Что он легко может это сделать, без тени сомнения. Другой самурай просто никому не интересен. А такого наймёт на службу богатый человек и знатный, чтобы тот помог ему стать ещё более богатым и знатным...
Может быть, отсюда и гора ушей из Кореи, и Нанкинская резня и вообще... Кто такие японцы? Страшные (но высококультурные люди): всех порубают. Потому что могут и хотят – а хотят, потому что... Потому что, а как иначе-то? Чтоб на тебя как на поросячий хвостик смотрели?
Вот тебе и вся их «искренность».

Фридрих Ницше бы сказал:
Ха, так это оно и есть. Чем сильнее, полнее власть над жизнью и смертью, своей ли, чужой – не важно, тем ближе к сверхчеловеку. Готовность вершить судьбу. Такая сверхсвобода и даёт сверхответственность – а значит, и высшая справедливость это то, что они рождают.  Так и умирают боги – они уже не нужны.  Искренность – не в том, чтобы не сомневаться, а в том, чтобы хотеть и делать, и пожинать плоды дел своих.

Генри Киссинджер бы сказал:
Вы что, думали, они нас за Хиросиму и Нагасаки возненавидят на века? Чёрта с два. Кто так думает – идиот и не знает японцев. Они сами бы всех атомными бомбами закидали, будь у них такая возможность. Так что этот поступок для них гораздо более японский, чем все остальные. Если бы мы могли это сделать, но не сделали, они бы нас презирали, даже проиграв в войне и потеряв миллионы населения, суверенитет и вообще всё. Если ты мог обезглавить врага катаной, но пощадил его  – ты слабак и не имеешь ни на что права, меч сам откажется от тебя. Потому что, убивая врага, ты оказываешь ему уважение. Он крайне значим для тебя, он настолько важен, что не убить его ты не можешь. А не уважая врага, ты и себя не уважаешь, своё право – и лишаешься его.  Искренность японцев – это уважение. Которое и делает всё по-настоящему реальным, а не мнимым, в конце концов.

Джордж Гордон Ноэл Байрон сказал бы:
Чтобы понять это, там нужно родиться, вырасти и впитать кожей их вековечную атмосферу, историю их воинственных эпох, структурно как скелет принять всю систему их отношений, специфика которых уникальна. И потреблять как манну небесную плошку риса с рыбой, и медитировать под нецветущей сакурой, произносить хокку, сидя на татами, когда на улице холодно и дождь... Они открыли, что максимальная жизнь достигается максимальной готовностью к смерти, и почувствовали это. А вы говорите безумие... Поживите там в эпоху Сёнгоку, поразышляйте над смыслом той жизни, которую ведёте, над всеми имеющимися альтернативами... Вы поймёте, что слова не нужны, чтобы понять то состояние, в котором находятся подобные вам, прочувствовать все движения их душ. 
Но готовность ничто, если вы не делаете смерь фактом. Она необходима, чтобы достичь максимума в тех обстоятельствах. Но – только когда ваш путь это обретение ясности, контроля и совершенства. Конечно, тогда японцы верили, что жизнь становится максимальной, только на этом пути соприкасаясь со смертью – и тем более в момент прихода смерти. Возможно, верят и сейчас. Это и есть их искренность.

Команданте Эрнесто Че Гевара сказал бы:
Настоящую искренность даёт только любовь. Чувство, выраженное в слове и в деле. Без неё всё это или пустой трёп, если это слова – и корысть да писькомерство, если дело. Да собственно, и слово становится делом, если выражает любовь... Японцы... У них это понятие претерпело деформацию (а хотите – говорите «эволюцию»), обусловленную местными особенностями организации общества и религиозными идеями, а главное практикой. Буддизм и синтоизм, а также военная история острова с очень особенной экономикой там стоят за всем. Мы привыкли, что на искренности строится доверие. А у них искренность – это то, что я могу и должен сказать или сделать в моём положении. Зная это о себе – или о другом, японец доверяет. А моё положение напрямую означает, кто я. Кем-то стать – это занять определённую позицию. Не обязательно открытую и правдивую, кстати. По отношению к разным людям, обществу, самому себе, предкам и богам, бытию в целом. А сначала – стать готовым к этому. Сказать себе: я вот кто. Я хочу и буду делать вот это и вот так. И сделать себя, стать им – во всей полноте. До конца. Ведь искренность не может быть наполовину, даже и японская. Поэтому она так жестока.

Оскар Уайлд сказал бы:
Искренность... Было бы смешно смотреть, как люди издеваются над этим понятием. Если бы не было грустно... Во всех известных мне языках это слово есть, но содержание его всегда несколько отличается. Что мы имеем в случае Японии? 
Во-первых, редукция значения прилагательных и наречий. То есть, как эстетические элементы они нужны, и как специальные термины тоже нужны, но как характеристика состоявшейся реальности – не нужны. Во вторых, глагол становится самоценен. Кто, когда, где и зачем – в подчинении, они приобретают служебный характер, да и объяснения для японцев по большому счёту лишний шум. 
А если ошибётся повар в пятницу и ты съешь кусок немного не так приготовленной фугу? А если землетрясение или цунами сотрут с лица земли деревню завтра? А если перепивший сакэ и сошедший с ума самурай обезглавит тебя сегодня вечером? Ты останешься перед богами, предками и Вечностью тем, чьим последним словом была трусливая ложь! Черновиков нет, ты пишешь сразу набело, ничего не исправить!
Ну, что близость смерти даёт остроту и полноту проживанию жизни – банальность уже настолько затёртая, что многие не понимают: дело-то не только и не столько в остроте и объёме ощущения жизни. А в том, что то, что ты решил и сделал – это ты, понимаешь ты это или нет. И для себя, и для других. Фактически, это описывает тебя с начала и до конца. Исчерпывающе. Состоять хоть на сколько-то из лжи, самообмана и «закрывания глаз» на то, что тебе не нравится – японец не может себе этого позволить. Ну, говорит себе, что не может...
Ирония в том, что правда убивает. И чем более полная, тем окончательнее она это делает. Без лжи человеческое общество невозможно, а психика самообмана чаще всего просто не замечает: она бы не смогла функционировать без него.
Я вижу смысл не в том, что японская «искренность» это недостижимый идеал, а в том, что они верят своим движениям души больше чем чему-либо. Отсюда их сакрализация – причём это не только о их связи с высшими силами (хотя и это тоже есть), но больше о буквально жертвенности по сути самой психической жизни как таковой. Но, в отличие от буддийского идеала, не в утрате чувств цель, а в их доведении до максимально возможного проживания и выражения – а когда больше уже невозможно, то идти дальше  некуда. Миссия завершена. Ты пожертвовал себя жизни, чтобы прожить её максимально, и вот конец. Вот что такое их искренность. Вы видите: она спокойно, стоически жестока. Так что японцы гораздо более вестрнизированы внутри себя, чем любой европеец и американец, в колледже пробежавший глазами Сенеку и Марка Аврелия.  Самурай – самый строгий учитель рок-н-ролла. Поэтому они так и полюбили бейсбол, комиксы и сам рок-н-ролл, собственно...

В.И.Ленин сказал бы:
Это элементарная диалектика. Ничто новое не начнётся, пока не вырваны с корнем основы того, что поддерживает пережитки прошлого. Борьба того, что должно уйти, но уходить не хочет – и того, что придёт на смену, но может быть, ещё не имеет необходимой для этого силы... Искренность это доведение до конца, воплощение всего себя в это доведение до конца, если потребуется. Да, человеку свойственно ошибаться. Но из ошибок построено всё лучшее, что создано человеком – на опыте, извлечённом из них. Чтобы узнать правду, нужно задать вопрос реальности – с готовностью принять любой её ответ. Новое всё равно пробьёт себе дорогу, когда наступит его время. Объективные законы мира и общества не отменить, а значит, можно и нужно использовать.
Да, глупо уподобляться китайскому крестьянину, поддёргивавшему ростки риса, чтобы помочь рису расти быстрее. Но, вот был этот крестьянин – и мы знаем, что так это не работает. Спасибо ему. И этот эмпириокритицизм - во всём, он универсален.
Японская искренность поэтому – это то, что приобретает значение настоящее только в масшабе национальном, а вот в личном – это трагедия. Искренность – плата за то, чтобы получить от реальности истину. Довести до конца то, что ты хочешь сделать. Не поставив на карту свою репутацию, даже и жизнь – истины не получишь. Никаких «шаг вперёд, два шага назад». Истина жестока – потому что не оставляет иных честных вариантов. Единство с миром, с реальностью – открытый обмен и приложение всех сил и всей воли, что и ведёт в конечном итоге к преображению и человека, и реальности, выходу на следующий этап развития. Так искренность, как нечто полностью экзистенциальное, становится необходимым условием открытия новых сущностей. Новых! Того, чего не было раньше.
Искренность по-японски это жестокость прежде всего к себе, это плавильная печь, где шлак старого отделяется от нового сплава. 

Зигмунд Фрейд сказал бы:
Искренность это слово-фантом, никто не понимает, что оно означает, все мы чувствуем это. Я говорю себе: я буду искренним. И что происходит? Я говорю о том, что приходит мне в голову в этот самый момент. И поднимаю вопросы, которые не давали мне покоя минуту назад или сорок лет назад. Я стараюсь в словах – или в действии, в танце, в крике, например – выразить чувство. Но оно при этом ускользает, ведь сам процесс выражения говорит обо мне самом  намного больше, чем то, что я называю внутренним переживанием.
И мы говорим потом – он сказал или сделал это, потому что чувствовал вот это. А что он чувствовал? Нам кажется, что мы знаем, но и этот человек сам обычно затрудняется это определить. Ретроспективно восстанавливает, но разве это не творчество в большей мере? Желание сделать нечто у него возникло, чтобы освободиться от того, что не могло его оставить, пока он этого не сделает – впрочем, потом он часто понимает, что теперь он чувствует что-то совсем другое, и он теперь не тот, каким был прежде. Так остался бы он прежним, если бы чувствовал, но не сделал? Нет. Тоже бы не остался. А кто выбирает, собственно: делать или не делать? Всё те же эрос и танатос...
Японцы это противоречие разрешили. Побуждение и действие в искренности не разделены, а мышление и слова лишь обеспечивают, обслуживают необходимые операции. Мечь в руках самурая, занесённый над головой врага, и слиток металла, бережно несомый мастером в тигель, шлифуемое лезвие и ежедневно вытираемые  ножны на стене, хранящие его годы и годы - для японца целостное явление.  Чувство, побуждение и есть этот слиток, но то, что дикутет ему путь – для японца имеет высшее происхождение.  Жестокость искренности есть простота и неотвратимость выбора: или ты проделываешь этот путь, вкладываясь в него полностью, или пылью развеиваешься в хаосе небытия. Результат не важен, важна полная приверженность – это и есть искренность. 

Дэвид Герберт Лоуренс сказал бы:
Каждый из нас отметит моменты, когда он чувствовал веления своей природы, но не мог их воплотить, потому что в обществе так не принято. Но ведь общество, наши отношения делают нас теми, кто мы есть, из данного каждому материала. Делает нас людьми. Однако материал этот, он довольно специфический... Он несёт огромный потенциал – но этот потенциал, не находя приложения, может перейти в невыносимое напряжение и привести к разрушению, ко взрыву... Войны, теракты, бытовое насилие, суициды... Мы знаем, как общество это напряжение предлагает сбрасывать: спорт, спортивный экстрим, рок-концерты, промискуитет и публичные дома, в конце концов... Волонтёрство мне нравится больше. А вот тяжёлый труд – нет, энергию-то высасывает, но напряжение не снимает, совсем даже наоборот.
Ваше, новое время для в этом контексте меня характерно тем, что зависимость от соцсетей, думскроллинг и экономическая сегрегация напряжение амплифицируют всё больше. Люди не доверяют, боятся и не понимают, чего ждать. В том числе и от тех, кто живёт и проходит рядом... Да и от самих себя.
В Японии это тоже есть, конечно. Но у них против этого есть собственный рецепт: это их искренность. То, что они так называют.
Японцы живут на островах, где зеплетрясение или цунами в один миг разрушат всё, что ты растил, сотворял и любил – да и тебя самого. Они к этому привыкли: ничто не должно менять твою сущность.  А следствием чистое конфуцианство: развитие возможно сколь угодно дальше без смешивания с тем, что не твоё. Своеобразное, своевоплощённое. И давления извне уже нет, всё обтекает тебя, как утёс, как айсберг. Нет поэтому и напряжения. Точнее, оно может быть, но совсем другого рода: что во мне главное и как его развивать и проявлять? Отсюда и хакакимори, и корпоративный дух, и эта удивительная культурная независимость. Принятие себя как некоей данности: и принятие этого же в других. Наверное, это абсолютное доверие своей природе (как они её понимают – частью мира, в котором живут) и есть их искренность. Вы спросили о жестокости? А цунами жестоко? Нет, это просто явление этого мира. Обезглавить всех воинов враждебного клана, вырезать деревню или город на материке – как цунами.

Винсент Виллем Ван Гог сказал бы:
Кому она нужна, искренность? Только Богу, что создал тебя. Кричи, рисуй, записывай... Что чувствуешь. Люди и сами-то себе не очень интересны и нужны, а уж ты им... Мне? Мне интересны. Но жалко мне их очень. Они ведь все потенциально так многое могут, почти как античные боги, а в итоге... Проигрываются на бегах и стреляются. Звереют от вина и убивают любовниц.
Японцы? Мало знаю про них. Но кажется, что всё, что они такого надрывного делают – не важно, в один миг или всю жизнь – это от отчаяния. Искренность – это отчаяние. От бессилия, от жестокости силы, познанной каждый раз как впервые, от запертости в себе... Если ты силён, ты обязательно жесток, а если слаб – ты жертва, и то и другое неизбывный источник отчаяния... От невозможности быть причастным к Творению. К красоте и уродливости; от непреодолимой непостижимости, как, почему и зачем оно есть.

Отто фон Бисмарк сказал бы:
Искренность – это сделать всё для победы. Без победы народ не может быть счастлив. Да и отдельный человек тоже. Для японца важно победить в себе всё, что делает тебя слабее – и что может помешать победе. Для этого нужно рассмотреть себя без прикрас и определить в себе противников, усвоить ресурс и его источники, выяснить диспозицию, выработать план кампании, она может быть длиною в жизнь. Но маленькие победы нужны каждый день. Жестокость искренности – в железной дисциплине и смелости смотреть в глаза правде. Поэтому японец, избрав цель и путь, не остановится. И ничего не сделает на 50, 75 или 99%.    

Эрнст Хэмингуэй сказал бы:
Мы вдруг обратили свой взор на то, чтобы быть искренними. Зачем? Откуда в нас это побуждение? Поскольку сама эта тема возникла, означает ли это, что искренность неестественна? Ведь то, что полностью естественно, не вызывает вопросов и обычно не замечается, настолько оно вплетено в ткань жизни.
Если мы начнём изучать изобразительное искусство первых организованных обществ, то очень часто видим сцены терзания: хищник, настигая в стремительном и яростном броске, жадно впивается зубами в ещё живую, но обречённую жертву. Почему этот мотив универсален и так часто встречается? Пращуры видели в нём не просто некую «правду жизни», одну из многих, а вечный закон природы, лежащий в основе обновления, перерождения и движения. Сила, жестокость и жажда крови – естественны, заложены изначально природой в хищнике. Для него понятия искренности не существует.
Поэтому я полагаю, что искренность – это то, что коренным образом отличает человека от хищника. Рефлексия? Социальные нормы, ещё в детстве проникающие в желания, мотивации и принципы организации поведения? Да, конечно. Но важнее всего, зачем мне  вообще смотреть внутрь себя... Чтобы оказываться успешнее и сильнее других? И стать абсолютным хищником in finem autem viае*... Ха-ха-ха! Смотрящий да увидит... У кого как. Выросший среди волков неизбежно станет хищником, даже если генетически он тапир... Все так думают, а я с этим не согласен! Я что, марионетка!? Мне важно понять, насколько я соответствую своим представлениям о должном - именно для меня, не для кого-то ещё. Мне нужно отделить «зёрна от плевел» – то, что я считаю своим, от того, что сочту навязанным мне современными «хищниками».  Каждый норовит залезть мне в голову и похозяйничать там, чтобы потом сожрать. Фигвам, индейское жилище! 
У японцев после эпохи Кэйсан это понятие переросло в национальную идею. Мы такие, а все остальные нет (особенно китайцы и корейцы). Мы лучше и доказываем это каждой минутой жизни, каждым движением, каждой деталью нашей культуры. Взялись делать машины или подшипники – они будут лучшими в мире. А национализм, сами знаете, к чему приводит. Хищники, терзание... Да, для них это не жестокость, а естественный ход вещей... «Осознавая естественный ход вещей, следуешь пути и становишься искренним».
_________________________
*В конце пути

Маркиз де Сад сказал бы:
Может показаться, что у нас, на Западе, это понятие до сих пор недооценивают. Или стараются подойти к ней с «другой стороны», к искренности. Японцы подходят с этической стороны, а мы – с психологической. Всё это от древних греков и римлян идёт конечно, от культа Вакха/Диониса. Философская этика у нас вообще крайне суха, абстрактна. Безличностна. Зато в психологии углубились чёрт знает куда. А там чем глубже, тем проще: рептильный мозг, все дела. В Японии всё иначе. Там все психологические нарративы вторичны, а этические первичны. Только этика эта, она у них сегрегативная по своей природе. С повышением ступеней растут обязанности, дисциплина и права. Наибольшие права у самой жёсткой и цельной внутренней этики, этики постоянного преодоления. Боль и её преодоление рождают опыт и право. Не зря применять тазеры в полиции США разрешают только тем полицейским, которые попробовали его действие на себе. Весьма мудро, с одной стороны. А с другой – крайне  жестоко, если разобраться. Применив на себе – обязательно применишь и на других. И не раз и не два. Ведь теперь это твоя обязанность, делегированная тебе обществом...
Откуда возьмётся радость в такой системе? Власть. Наслаждение властью. Самый сильный наркотик... Но настоящим властителем может стать только тот, кто овладел в себе полностью всем: телом, разумом, эмоциями, чувством, своим временем, своим словом и делом, своими привычками, своими снами и мечтами. Тогда ты сможешь властвовать и всем окружением, и даже обстоятельствами в большой мере. Не только всем, с чем столкнёшься, но, во многом,  даже и тем, с чем именно столкнёшься. Не для того самурай учится всю жизнь владеть катаной, чтобы никогда её не применить.
Всё это и есть путь, но должна быть какая-то основополагающая идея: ведь не скажешь же себе, что, мол, вся моя жизнь подчинена наслаждению властью... Нужно, чтобы всё это было освещено каким-то высшим светом, - освящено. Не только мне нужно, как вы понимаете. Вот тут на помощь и приходит эта самая искренность. Добродетель высшей правдивости – а значит, и справедливости.  Она даёт ощущение служения Истине. Чувствуешь, что это правильно – значит, это правильно. Но что ты можешь почувствовать, если твой путь это путь властителя? Только желание эту власть экспансивно расширить и интенсифицировать в каждом моменте времени. В этом и смысл, и наслаждение.
Без понятия искренности это выглядит совершенно демонически, а вот с макото – вполне пристойно, это понятие придаёт целостность образу властителя, который избрал служение Истине, сообщающей жизни её подлинный смысл. Что она из себя представляет, эта Истина, спросите вы? Я не знаю, но прожить ещё одну жизнь в этом пути точно бы не отказался... Может быть, и приблизился бы к пониманию в её конце. А может быть, и нет, это сейчас мне не кажется важным. Ведь это просто красиво само по себе. Вы ведь и сами это чувствуете, верно?

Махатма Ганди сказал бы:
Когда-то я был молод и решил достичь Просветления. Я пошёл по пути аскезы и отказался от любой животной пищи (даже от коровьего молока), и в результате загнал себя в жесточайшую дистрофию, от которой чуть не умер. В своём стремлении к истине я, как мне казалось, был совершенно искренним. Однако сейчас я вижу, что это моё нетерпеливое стремление было всего лишь гордыней. Люди спасли меня – а могли и не спасти. Тогда я бы не смог прийти к своей миссии – в своё время. Не нужно торопиться. А что нужно? Трудиться и быть терпеливым. Мне дано очень много, если задуматься. Очень щедро. Мудро устроенное тело, острый ум, тонкие и разнообразные ощущения, глубокие чувства, возможность общаться, учиться, осознавать открытие нового. Экспериментировать, ошибаться (в неизвестных заранее пределах – нельзя быть безрассудным), делать выводы. Трудиться, не покладая рук, ничего не делая в противоречии со своими принципами. Я вижу, что эти принципы могут быть разными, но у каждого они должны быть своими собственными, не навязанными извне. Желание комфорта, всё большей власти и/или безопасности и коллективизма – это не источник принципов, а их симулякр, они не работают в качестве принципов, подводят.   
Миссия сама найдёт тебя. Не обязательно она будет героической, броской, блестящей, великой для тех, кто будет смотреть на тебя со стороны. Не им судить, даже если они тебе очень близки и дороги. Они могут хотеть для тебя лучшего, любить тебя, однако твой путь – это только твой путь.
Но она, настоящая миссия, точно потребует тебя всего целиком. Это то, что осознается тобой в конце концов полностью, хотя период сомнений неизбежен, они рождаются вот теми симулякрами...
Алмаз станет бриллиантом только после кропотливой, терпеливой и тщательной огранки. А человеку, в отличие от камня, предел в этом не поставлен.
Мне кажется, что японская «искренность» (макото) это как раз поиск этой миссии. Методика.

Карл Густав Юнг сказал бы:
Восточная духовность всегда представляла для меня загадку, что и неудивительно: основания их этики имеют совершенно другие корни, уходящие, скорее всего, в самые глубины ещё вполне первобытных отношений в тех далёких праисторических местных условиях. Воспроизвести ту психическую трансперсональную реальность, представить и перенести на себя сейчас невозможно, но мы можем исследовать, что получилось из этого к настоящему времени, оценив и постаравшись отсеять, насколько возможно, позднейшие влияния.
В случае Японии главная задача их первожителей – сделать максимально хорошо и эффективно из малого, очень ограниченного. Есть земля, и не очень много, горы – сделай их максимально красивыми и плодоносящими, и тебе не придётся выбирать, рис или что-то другое: ничего полезнее из злаков там не вырастить. Вот есть у тебя море – и в свою кухню тебе придётся максимально включить рыбу и морепродукты, ведь заменить их как источник полноценного протеина особо нечем. Дерева мало, а бамбук растёт быстро: и его применение в Японии максимально  искусно и разнообразно. А уж древесины тем более. Вот есть у тебя железо, и не очень много – доведи до совершенства оружие, которое можно из него сделать, и воина, который им будет владеть. Если пойти дальше, то это нинзя: сделать всё возможное со своим телом, превратив его в идеальный инструмент слежки, разведки, дознания и заказных убийств. Детей нинзя приучали к толчкам ещё в колыбели, а когда те начинали ходить, внезапно накатывали на них тяжёлые шерстяные шары... Ну нет больше ничего, что делать...   
Так что их искренность – это принятие. Ну вот так, ничего больше не будет, неоткуда – сделай из этого максимум. Передавай этот подход из поколения в поколение. Потом это дало гордость: нам лишнего не надо, мы имеющимся распорядимся так, что другим и присниться не могло. Кстати, о снах. Бессознательное реагирует на это сначала страхами, что выражается в сценах стыда и отвержения, а затем – в торжестве и утверждении нарциссического радикала, как механизма защиты и адаптации.
Жестокость японцев по отношению к людям других наций я рассматриваю в этом аспекте разумеется не как обычную психопатию, но как атавистическую (ревитализированную) стратегию надёжного занятия новой территории с полным искоренением старого её населения. Эта практика, как подтвердили археологи и антропологи, была весьма распространена в неоцене при миграции племён на территории севера Европы, да и при «большом переселении народов» кое-где позже, в легендах селькупов, например, такое присутствует. Номадические племена «большой степи» уже так не поступали: им, напротив, нужно было, чтобы подвергаемые набегам народы воспроизводились и богатели. Такая стратегия предполагает особую, практически не встречающуюся сейчас (за исключением совсем уж дремучих мест вроде джунглей Новой Гвинеи или бассейна Амазонки) внутреннюю концепцию племенной идентичности, верований и ритуалов – и отношения к «чужакам». Но формирование японской нации в крайне ограниченных ресурсах, возможно, сохранило некоторые базовые черты этой концепции.


Жан Поль Сартр сказал бы:
Искренность это пустота. Японцы говорят: искренность делает слова поступками. Чушь. Чем наполнишь эту пустоту, то и становится истиной. А можешь ничем не наполнять, отказаться от этого. Не участвовать, оставаясь совершенно искренним в этом своём нежелании. Они говорят: правдивость и всецелостность слов и поступков. Проститутка, отработавшая всё положенное за ночь, сидящая в ржавой ванне, наливающая себе дорогой (для неё) алкоголь и посылающая подальше позвонившего ей сутенёра – она всецелостна, правдива и до конца искренняя.
Получается, то, что исходит из глубины души – это и есть искренность. Если ты правдив, не бойся быть откровенным!
Пустота, неполненная мимолётными состояниями, имеющими причины и следствия, начало и конец, выраженными в слове и действии – и больше ничего. Ничего. А как вы хотите, чтобы это не было жестоким?  Если ты ничем её не наполнишь – есть ли ты вообще? А кто решает, чем ты её наполнишь  – ты уверен, что сможешь это узнать? Чтобы быть, просто быть, сильнее впечататься в ткань бытия, японцы и выбирают наиболее сильные и радикальные деяния. Страх. Ужас. Быть, чувствовать это! Я жив! Я есть...

Сэр Уинстон Черчилль сказал бы:
Искренность... Давайте вслушаемся в это слово и подумаем. Прямота и открытость? Да, так кажется, но на самом деле нет. Вот, скажем, мы заключаем договор, ищем компромисс, уточняем условия. Заключим ли мы этот договор в итоге? Да, если это нам выгодно. Будем мы соблюдать строго его условия? Нет, если нам это будет невыгодно. Все это понимают про себя и про контрагентов. Мешает это заключению договоров? Вовсе нет, наоборот, помогает – хотя об открытости и прямоте мы можем говорить при этом, но вот эти слова уже не будут искренними: ну так и не говорите лишнего.
Японская так называемая искренность – это нечто, что выглядит сходно, но по истоку совершенно другое. Там всегда всё было постороено на иерархии, которая сильно отличается от привычной нам. Гайдзины для них дикари не потому что они отсталые в научно-техническом или идеологическом отношении (японцы видели сразу, что это не так), а потому что они неискренние сами с собой, легко обманывают себя – и подобных себе тоже обманывают, уже осознанно – если это представляется выгодным. Японец себя не обманывает, даже если чувствует в себе такое желание. От этого и вся их драма... Слово самурая и сёгуна – нерушимая скала. 
Гайдзинов японцу обманывать можно и нужно, но лишь если это не противоречит его самоощущению истинности поступка, истинности себя в этом поступке (и да – если это выгодно, ведь получив свою выгоду, даже чисто психологическую, он превзойдёт гайдзина). Я думаю что эта их «искренность» – так они называют верность ощущению достойности поступка. Традиция внушения этого с детства сохраняется, и вся их корпоративная культура основана на ней. А эта самая «достойность» – из структуры общества, из иерархии. Где в каждой организации и в каждом сообществе высшие ступени занимает в истоке их не тот, кто богаче или знатнее, а кто до конца  верен своим чисто японским принципам. Точнее, такой человек сильную организацию и создаёт – и только такой, по глубокому убеждению японцев, и может создать. Честь в основе всего – это и есть их искренность. 

Эдуард Лимонов сказал бы:
Вы видели пакеты для мусора, которые продают в «пятёрочках» и «монетках»? На любой из их упаковок написано «прочные». Однако они расползаются от касания с углом картонной коробки от сока или со шплиндриком ячейки порционных сливок. Значит ли это, что нам наврали и эти пакеты не «прочные»? Вовсе нет. Скрутите этот пакет в жгут, и им можно будет переносить автомобильный аккумулятор или легко задушить человека. Но мы-то берём их для сбора мусора на кухне...
Так же дело обстоит и с большинством этических, да и не только, понятий в разных культурах. Они работают только в определённой, заданной в этой культуре генеральной парадигме отношений между людьми. Собственно, система таких понятий эту парадигму и выражает. А она, в свою очередь, насаждается как основа гармоничного устройства общества и играет по сути роль недостижимого идеала. Полагаться на неё как на «руководство пользователя» при взаимодействии с реальным обществом  – это мало кому может прийти в голову даже среди старшеклассников.
Раз уж речь зашла об японской искренности и японской жестокости, то в этом сопоставлении, на мой взгляд, это проявляется особенно наглядно. Японцы ведь вовсе не считают себя жестокой нацией, несмотря на очевидные исторические факты. Напротив, нацией мудрой, рациональной и справедливой.
Японец, стремящийся осознавать и утверждать себя именно японцем,  рассуждает примерно следующим образом: против меня вышел враг с оружием в руках. Он хочет меня уничтожить и не остановится, пока этого не добьётся: он хочет забрать то, чем я владею, а я ничего ему не отдам ни при каких условиях, ведь это бы лишило меня права на всё, чем я владею.
Поэтому я имею моральное право сделать с ним всё, что мне будет угодно. Но я выше его, благороднее... Само небо указало всем на это! (тут он расскажет легенду о камикадзе). Поэтому я не буду его мучить и издеваться над ним (как французы над вьетнамцами в лагере для военнопленных на острове Фукуок), я сделаю так, чтобы он никогда не смог представлять для меня угрозы. Обычно для этого его нужно убить. И убить всех, кто потом может попытаться отомстить за него: его детей, родственников, да и всех соплеменников. Зная это, другие враги не будут выходить против меня с оружием в руках. В результате я предотвращу дальнейшие войны и создам прочный мир!   
Вы скажете ему: на острова Тихого океана, в Манчжурию, в Индокитай вас никто не звал, это же вы туда пришли с оружием в руках. Он вам ответит: очень даже звали! Звали мудрую силу, идущую от чистой прямой правды. Только не знали, где её найти – у них-то этого нет... Поэтому там были упадок, все признаки разлада и развала. И потом, многие эти земли исторически наши и должны быть наши, только слабость нашего государства из-за козней врагов не давала восстановить справедливость, только Япония развивать эти регионы и управлять ими может правильно и справедливо. 
Только мы, японцы, обладаем настоящей, высшей искренностью: в наших условиях она долгое время была необходимым и главным условием формирования национального характера. Становясь кунси, я обретаю высшую степень искренности слов и честности, правильности мыслей, действий и поступков. Это состояние, когда «всё существо включается в работу», ничего не остаётся в резерве, ничто не выражается косвенно – всё служит Истине. Я сделал макото своим жизненным принципом и переживаю  ощущение нерушимой целостности и единство с гармонией мира. Это не просто глубинный внутренний смысл, но и активное проживание реальности такой, какая она есть. А реальность всегда в движении и развитии  – которые есть воплощение Истины.
И если Небо вложило в меня высокие устремления – так выражается Истина. 
Вы, конечно можете сказать японцу, что глобально он неправ, начать спорить с ним... Но чего вы добьётесь, если само выживание японской нации и становление её основано на том, что он вам поведал? И если вам показалось, что нечто очень похожее вы где-то уже слышали  – вам не показалось.   

Виктор Франкл сказал бы:
Я как-то записал, что американцы поставили статую Свободы, но им бы также не помешало поставить рядом статую Ответственности... Однако, сейчас я бы так не сказал: стоит всмотреться в её лицо, и вы поймёте, почему. Оно совсем не радостное. Тяжёлый, мрачный взор, надменный изгиб губ, жёсткий, требовательный – и вместе с тем сострадательный рисунок глаз и бровей... Но сама фигура сильным, волевым, утверждающим и призывающим жестом вздымает факел, прижимая к груди свод Закона. Это взгляд не судьи, как может показаться, а свидетеля. Свидетеля нашего отказа от Свободы. Призывает она нас не к попранию правил, а к смелости – к мужественному преодолению несвободы, сковывающему нас внутри нас самих.
Для меня это самое искреннее выражение Свободы, которая бросает вызов страху. Страху осуждения, неприятия кем-то близким и отчуждения, страху трудностей и проблем. Даже страху смерти в итоге. Именно страху смерти.
Я видел не раз, как люди становились и оставались полностью внутренне свободными там, где смерть грозила прийти за ними каждую минуту. Самые тяжёлые условия, лишения, унижения и физические страдания не могли помешать этому. А может быть, наоборот – заставляли людей осознать, кто они есть, и почувствовать Свободу. Не важно, надолго или нет – кто это ощутил в самой глубине своего существа, уже не будет прежним.
Думаю, японцы в своём учении об Искренности стремятся именно к этому. Они осознали, что чем полнее и глубже осознание и принятие ответственности за всё, что ты делаешь – тем полнее чувство свободы. Где бы ты ни оказался, ты принимаешь дарованную тебе меру ответственности, полностью участвуя в новом или старом  физическом и социальном континууме – и остаёшься свободным, твоя совесть чиста. Твой дух парит надо всем этим.
Спортсмен как бы доверяет своим органам чувств и рефлексам, учёный как бы доверяет своим разуму и логике, мать как бы доверяет своему материнскому чувству, художник как бы доверяет своему чувству прекрасного. Я говорю «как бы», потому что у них самих вопрос о доверии вообще-то не возникает, это не требует осознания, за исключением каких-то особых случаев, но сейчас я хочу сказать не о них. Я точно так же доверяю, а точнее, - не сомневаюсь, в стремлении человека идти дальше и достигать в этом доверии чего-то высшего. Я всё чаще слышу об этом и от других, назовём это «духовной жаждой».  Для японцев это чувство и выражается в их понятии «искренности» – поэтому понятие Макото гораздо шире значений нашего слова «искренность». Чтобы пребыть в этом «духовном доверии», японцу необходимо выправлять свой строй мышления и образ жизни к совершенной правдивости перед собой – без осуждения! – и вести себя к этой совершенной включённости в момент бытия, подготавливаясь к самому главному и концентрированному моменту жизни – к смерти. Ведь её приход непредсказуем.   

PS: где сторожевой ИИ сайта тут психотропы увидел, понятия не имею, глюки какие-то у него