Рябина

Утро Севиль начинает с мытья полов,
ей отчего-то кажется это важным,
и забелить над печкой прожилки сажи,
и налепить самсу, и поставить плов.
 
В хлипком буфете всякое – зира, тмин,
горстка кизила в банке, шафран и мята,
есть и изюм без косточек, розмарин...
 
Трудно привыкнуть к здешним морозам клятым,
вёснам холодным,
слёзы привычно прятать
горько – в пыли столетних чужих перин.
 
Скудно живёт Севиль в неродном краю,
вроде и люди добрые, только сердцу
разве прикажешь? И чтобы скорей согреться,
трёт она пол, наводит простой уют –
швабру не любит – стареньким полотенцем.
 
Трёт она пол до блеска – свою судьбу,
память отмыть пытается от похабства,
где сироту безвольную – голытьбу –
замуж тайком отдали, совсем как в рабство,
словно ковёр отдали или арбу.
 
Там, где Севиль росла, там теперь айва
в завязи, и кувшинчиками – гранаты.
Если бы мама Гюля была жива,
если бы с вахты вернулся отец Джавад,
если бы на войне не убили брата...
 
Помнит,  бежала степью, не чуя ног,
не замечая жжения сбитых пяток.
Ночь трепетала тихим веретеном,
пряла и пряла, и байковым полотном
путь выстилала – долгий и безоглядный.
 
Помнит пропахший плесенью товарняк,
сутки сидела молча, забившись в нишу.
С ужасом думала – ищет её родня,
если найдут – уже не сбежать, не выжить.
 
Вышла на полустанке в постылый день,
прелость вагона смыл оголтелый ливень.
Шла по наитью – к солнцу, к живой воде
по золотой стерне, по размытой ниве.
 
…Скрипнула дверь  – приехал хозяйкин сын,
будет смотреть пронзительно, синеоко.
Как же Севиль тревожит такая синь,
вздрогнет, опомнится – тесто пора месить! –
и под косынку спрячет сбежавший локон.
 
Высохнет пол, дотушится сочный плов,
сложит Севиль самсу и пойдет на рынок.
Бегло заметит – поле уже взошло,
паузу держит ветер, как дирижёр,
а под забором робко расцвел барвинок...
 
И, пережив морозы, рябит рябина.
Дряблая, но живая.
 
И хорошо.