Отцу на память, Дону в степи

Донская казачка
Отцу  на память, Дону в степи

Не на страницах  в самой жизни где-то,
Где ковыли и донские пески,
Родилась девочка. И светом тёплым свет
Разлился по куреню от тоски.

Отец глядел на белокурый локон,
На ясный взгляд  как на казачий стяг.
Он говорил: «Моя ты. Дон наполнен
Тобой. Как степь  тобой, во всём размах».

Он обожал «Тихий Дон». Не просто книгу
Он обожал простор, что в ней затих:
Григория, Аксинью, набег, веригу
Событий, что перевернули стих

Самих столетий. Первая, Гражданская,
Революция  и степь в огне.
Но в этой буре человеческая
Душа не канула. Осталась на дне

На донском, на глубоком, на правдивом.
Шолохов развернул, как знамя, быль.
И в этом эпосе, сжатом, как ветер над нивой,
Не выдумка  казачья кровь и пыль.

«Тихий Дон» донская панорама:
Размах, глубина, и боль, и честь.
Толстой и Шолохов разная грамматика,
Но общая правда. Одна на всех. Она есть.

Отец не сравнивал  он ставил рядом
«Войну и мир» и тихий донской плёс.
В каждой главе, в каждом слове  награда,
Кровь предков, что до слёз проросла до слёз.

И маленькая Тата, донская казачка,
Врастала в этот мир, где ветер поёт.
Голос отца  как заветная скачка:
«Ты не одна. Ты  часть этих вод».

Теперь она взрослая. Но в сердце  берег,
Тот самый, где курень и отчий взгляд.
«Тихий Дон»  не книга, а вера
И сила, которую не украсть, не отнять.

Степь колышется, как море ковыльное.
Дон течёт, не старея, в века.
И донская казачка, белокурой былиной,
В каждом вздохе отца слышит: «Дочь, ты легка,

Как донской ветер. Но корень твой  в этой земле».
Она улыбается Дону, и степи, и снам,
И несёт, как завет, на крыле
«Тихий Дон»  не обложкой, не корочкой, а  там,

Где живёт её род. И Россия вся.
Где ковыль серебрится и память не гаснет.
Где отец, и казачка, и степь, и роса
Всё в одном. И не надо иного счастья.