За три минуты до весны, или все женщины - зло. Эпи

Эпилог первый. Вера и Андрей. Пять лет спустя

 Зверинец

В квартире Андрея и Веры давно уже не было стерильной чистоты. Теперь здесь пахло не хлоркой и одиночеством, а ванилью, ирисками, кошачьим кормом и ещё чем-то тёплым, неуловимым — называется «дом».

— Гоша, ты опять? — Андрей смотрел на попугая, который сидел на люстре и с победным видом чистил перья. — Слезай. Сейчас Бусинку выпущу, она тебя заклюёт.

— Гоша орёл! — гордо ответил попугай. — Вера хорошая. Андрей — мудак.

Андрей вздохнул. Пять лет прошло, а Гоша не перевоспитывался.

— Гоша, может, хватит? Я уже давно не мизантроп. И тем более не мудак.

Попугай наклонил голову, подумал и выдал новое:

— Белогорский хороший.

Из кухни донесся Верин смех.

— Слышал? — крикнула она. — Даже Гоша меняет своё мнение.

В этот момент в дверь позвонили.

Андрей открыл. На пороге стояла Вера Петровна, с авоськой, из которой торчала банка солений, вязаный платок на плечах.

— Привет, кучерявый, — сказала она, окинув Андрея взглядом. — Годы идут, а ты всё не можешь распрощаться со своими кудрями.

— Здравствуйте, Вера Петровна, — улыбнулся Андрей. — Я тоже вас люблю.

— Не юли, — фыркнула бабушка, но в глазах блеснула теплота. Прошла в гостиную, увидела попугая. — Привет, Гоша.

Попугай важно нахохлился и ответил:

— Привет, красотка.

Вера Петровна опешила, потом рассмеялась и всплеснула руками.

— Вот это комплимент! Ай да птица. Умнее некоторых людей.

— Гоша орёл! — подтвердил попугай и перелетел на спинку дивана.

Бабушка поставила банку на стол, глянула на Андрея уже теплее.

— Ладно, кучерявый. Рада за вас.

И ушла на кухню — ставить чайник.

Лунья, вальяжная кошка персидской породы, которую когда-то Степан подарил Вере на день рождения, смотрела на попугая с высоты своего кошачьего величия. Она была умна, как философ, и разговаривать с ней можно было как с человеком. Лунья подошла к Наде, девочке шести лет, и ткнула носом в игрушечную удочку с рыбкой.

— Хочешь играть? — спросила Надя. Кошка мурлыкнула — её вполне устраивала такая формулировка.

Рядом, в своём маленьком домике, копошилась хомячиха Бусинка. Она тоже была с характером. Бусинка считала себя главной в квартире, хотя весила в сто раз меньше Луньи. Зверьки сдружились, и иногда можно было наблюдать, как кошка терпеливо катает лапой хомячиху по паркету, а Бусинка возмущённо попискивает, но не убегает.

— Опять ты недовольна? — спросил Андрей, заглядывая в клетку. — Всегда ты недовольна.

Бусинка отвернулась — в знак протеста.


Папа, отведи меня на карате

— Папа! — в комнату влетела Надя. Тёмные кудрявые волосы растрёпаны, глаза горят, руки упёрты в бока. — Отведи меня на карате!

Андрей отложил ноутбук.

— Тебе зачем? Ты же девочка.

— А девочки не могут? — Надя упёрла руки в бока. — Хочу проучить одного мальчика. Он мне косички постоянно задирает.

— Надо уметь договариваться, — сказал Андрей серьёзно. — Силовыми методами проблему не решить.

Надя подумала, вздохнула, как взрослая, и ответила:

— Я постараюсь договориться, но не обещаю. Он первый начал, папа. А ты сам говорил: кто первый начал — того и тапки.

— Я такого не говорил, — удивился Андрей.

— А мама сказала, что ты бы так сказал, — парировала Надя и убежала.

Андрей остался сидеть, глядя в потолок, и думал: «В кого она такая упрямая?»

Бусинка, которая откуда-то выбралась из клетки, важно протопала по его ноге и юркнула в диван.

Двойное счастье

Кирилл и Стас, годовалые близнецы, мирно сидели в манеже и с интересом наблюдали за Луньей, которая с невероятной грацией перешагнула через Бусинку, чтобы не задавить. Хомячиха в ответ возмущённо запищала.

Андрей кормил Гошу яблоком, когда попугай вылетел из клетки, сделал круг над гостиной и — бац. Весь диван оказался отмечен его «творчеством».

— Гоша! — заорал Андрей.

— Гоша орёл! — ответил попугай и гордо уселся на люстру.

— Боже, дай мне сил, — простонал Андрей.

В этот же момент Лунья решила, что настал подходящий момент для генеральной уборки на своей территории, и вцепилась в Бусинку лапой. Хомячиха взвизгнула, вывернулась, пустилась в бега, опрокинув миску с крупой. Кирилл и Стас, заворожённые спектаклем, сначала замерли, а потом одновременно заревели — один басом, другой тоненько, будто подпевали друг другу.

Надя прибежала на шум, подхватила Бусинку, покачала головой с укоризной и сказала:

— Папа, ты такой смешной.

Андрей стоял посреди гостиной с тряпкой в одной руке и Гошей в другой (попугай вырывался и кричал «Мудак!»), и вдруг понял: он счастлив. Раньше он бы взбесился, разбил вазу, накричал на весь мир. А сейчас — он просто вытер помёт, помирил кошку с хомячихой, успокоил близнецов и пошёл мыть посуду.

Ни ненависти. Ни страха. Ни той ледяной пустоты, что была пять лет назад.

Только усталость и тепло.

 Чудо по имени Вера

Вера вернулась с концерта поздно вечером. За дверью было тихо — Андрей уложил всех: близнецов спать, Надю — читать, Гошу — в клетку, Лунью — на подоконник, Бусинку — в домик.

— Я дома, — тихо сказала Вера.

Андрей выбежал из спальни. Обнял, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она растворится.

— Любимая, — прошептал в её волосы. — Я так тебя ждал.

— А что случилось? — Вера удивилась. — Я же на несколько часов ушла.

— Несколько часов для меня показались вечностью, — он не отпускал её. — Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, — ответила Вера, погладив его по спине.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Серые, те самые, в которых он утонул когда-то в ресторане «Астория», за седьмым столиком.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, что счастье — это когда нет боли. А теперь понял: счастье — это когда есть ради кого терпеть боль. И когда есть кто оботрёт твой пот и скажет: «Ничего, я рядом».

Вера улыбнулась, провела рукой по его чуть седеющим вискам.

— Ты изменился, Белогорский. Не узнать.

— А ты — нет, — он поцеловал её. — Ты всё такая же. Моя Вера. Моя жизнь.

Они стояли в прихожей, обнявшись, а за спиной у них был дом, полный шума, зверей, детского плача и попугая, который иногда всё ещё называл его мудаком.

В дверях кухни появилась Вера Петровна, покачала головой и тихо сказала:

— Ну вот и славно. А то ходишь, как тот… мизантроп. — И ушла ставить чайник для всех.

Андрей чувствовал, что это — его настоящее. То, что он искал когда-то, сидя в больничной палате и глядя в стену. Он нашёл не солнце за окном, а солнце у себя в груди. И оно не закатывалось уже пять лет.


Эпилог 2.Пять лет спустя. Сара и Аллен
Пять лет пролетело с той незабываемой петербургской ночи, и наш дом преобразился. Он стал настоящим островком спокойствия, залитым тёплым светом.

На стене висит акварельный рисунок с алыми парусами – творение моего племянника  Грегора. Каждый раз, глядя на него, я вспоминаю, что чудеса действительно случаются.

Годы, что сестра Мэри провела рядом с ним, были похожи на долгую, тихую зиму в её душе. Мир Грегора, до волшебного исцеления, был заперт на семь замков, и у Мэри не было ни одного ключа. Она видела его глаза, но не встречала в них взгляда; слышала его дыхание, но не голос. Вся её жизнь превратилась в безмолвное служение, в тихий, почти безнадёжный обряд любви и заботы.

В один миг, когда отчаяние, казалось, поглотило её целиком, когда каждая клеточка тела кричала от усталости и безысходности, она опустилась на колени. Не перед иконой, не в храме, а у маленькой кроватки своего сына. Прижалась лбом к его крошечной ручке, такой тёплой и беззащитной, и в этот момент из самой глубины её измученного сердца вырвался безмолвный обет. Не обдуманный, не взвешенный, а чистый, как слеза.

"Исцели его, Господи, — прошептали её губы, едва слышно, — и я отдам тебе остаток своей жизни. Всю, без остатка." Это было не обещание, а клятва, выстраданная болью, пропитанная любовью и надеждой. Клятва, которая должна была изменить всё.

И чудо, тихое, как первый подснежник из-под снега, случилось. Не сразу, не вдруг. Сначала был взгляд — осмысленный, прямой, устремлённый прямо на неё. Потом слово, одно-единственное, дрогнувшее в тишине комнаты. А потом её мальчик, её маленький потерянный странник, начал возвращаться. Смех, вопросы, объятия — всё то, о чём она уже и не смела мечтать, хлынуло в её жизнь, затопив всё вокруг ярким, почти невыносимым светом.

И в этом свете Мэри увидела свой путь. Радость была такой всепоглощающей, что в ней не осталось места для чего-то другого. Мирская суета, прежние желания, даже будущие земные радости — всё померкло перед величием этого дара. Обет, данный в минуту отчаяния, теперь стал её единственным смыслом, её высшим предназначением.

Мэри пришла к нам в гости, чтобы рассказать о своём решении, которое, очевидно, далось ей нелегко, но принесло внутренний покой. "Я хочу посвятить свою оставшуюся жизнь Богу", – сказала она, и в её словах было столько умиротворения, что это поразило меня до глубины души. Я крепко обняла сестру, и слёзы душили меня, потому что я чувствовала всю силу  её выбора.

"Ты не можешь так поступить!" – вырывалось из меня. "Он же только что вернулся к тебе, ему нужна мать!"

Сестра отвечала тихо, и её лицо было удивительно спокойным, просветленным.
"Ему нужен был Бог, и Он его мне вернул. Теперь я должна отдать свой долг. Я не ухожу от вас, милая моя. Я иду к Нему. Я обещала. Это не жертва, Сара. Это моё счастье."

Её взгляд ласково скользил по веселому смеху сына, резвящегося на лужайке. В этот момент её сердце не сжималось от скорби прощания, а наполнялось тихим, но сильным светом – светом исполненного долга. Она получила величайшее чудо, и теперь её жизнь была отдана не ей самой, а Тому, кто это чудо сотворил. Её истинный покой она обрела не в земной любви, а в служении любви небесной.

Наступила зима, необыкновенно снежная и завораживающая. За окном падал первый снег, крупный, пушистый, как сахарная вата. Мы сидели вечером на кухне, пили чай с запахом корицы. Люси листала книгу с закладкой на середине, а Питер задумчиво смотрел в окно, провожая взглядом кружащиеся снежинки.

— Питер, — я спросила, — ты сегодня помогал Валюше с кубиками?

— Ага, — ответил он, отворачиваясь от окна. — Она хотела строить, но у неё всё падало. Пришлось вмешаться.

Люси оторвалась от книги и улыбнулась.

— А я ей сказку перед сном читала. Она уснула на третьей странице.

— Ты её слишком красиво читаешь, — сказал Питер. — Она расслабляется и засыпает.

Я смотрела на них — на Питера, мудрого не по годам, на Люси, которая стала мне родной, — и чувствовала, как тепло разливается в груди. Питер вырос. Люси… её мама Джейн ушла рано, но перед смертью просила Аллена не оставлять дочь. И он не оставил. А я полюбила девочку так искренне, будто родила сама.

— Мам, — спросил сын, глядя мне в глаза, — а правда, что ты когда-то хотела стать только семейным врачом и ни о чём другом не мечтала?

— Правда, — ответила я, глядя в кружку с чаем. — Но жизнь иногда поворачивает не туда, куда мы хотим.

— Главное, что мы все вместе, — тихо сказал Питер и обнял меня.

Я прижалась к нему щекой и закрыла глаза. За окном кружился снег, в доме пахло корицей, и это был тот самый миг счастья, о котором когда-то я даже не смела мечтать.

Я вышла из кухни и замерла в дверях гостиной.

Аллен сидел на полу, раскинув длинные ноги, и сосредоточенно возводил башню из кубиков. Рядом, высунув язык от усердия, копошилась Валюша. Она то и дело перекладывала детали, что-то бормотала себе под нос и строго поглядывала на отца.

— Папа, ты не туда поставил! — заявила она тоном заправского архитектора.

— А куда? — смиренно спросил Аллен.

— Сюда! — Валюша ткнула пальцем в середину. — Это будет зал для танцев.

— А принцесса?

— Принцесса уже танцует. Не видишь?

Аллен притворно прищурился:

— Нет, не вижу. Может, она спит?

— Танцует и спит? — Валюша засомневалась. Так нельзя.

— Почему?

— Потому что — можно, — сказала дочь и сама запуталась.

— Ладно, пусть танцует во сне, — улыбнулся Аллен. — Это же сказка.

Валюша кивнула, успокоенная, и водрузила на самую верхушку кубик с рисунком звезды.

— Готово! — объявила она.

Я не выдержала и рассмеялась. Валюша обернулась, заметила меня и засияла:

— Мама! Смотри, какой замок мы построили! Папа помогал, но у него не очень получалось.

— Это я заметила, — серьёзно сказала я.

— Я старался, — оправдался Аллен.

Я подошла, села рядом с ними на пол и обняла обоих.

— Самая лучшая башня на свете, — сказала я.

Аллен посмотрел на меня так, что я поняла: он запомнит этот вечер навсегда: тёплый вечер, когда весь мир уместился в горсть разноцветных кубиков и три сердца, бьющиеся в одном ритме.

С неба, словно звёзды, спускались снежинки. В доме пахло мандаринами и хвоей — стучался Новый год. Мы наряжали ёлку, развешивали гирлянды, с нетерпением ждали в гости маму Маргарет и отца Аллена, Уильяма.

Маленькая Валюша, с глазами, полными счастья, сжимала в ручках самую яркую звезду.

— Папа, помоги мне! — позвала она.

Аллен улыбнулся, подхватил её на руки.

— Держишься?

— Крепче не бывает.

— Тогда поднимаемся.

Он поднял дочь к макушке ели. Валюша аккуратно прикрепила звезду, и та засияла, отражая свет гирлянд.

— Получилось! — закрипила она. — Мама, ты видишь?

— Вижу, — сказала я. — Самая красивая звезда на свете.

— Это потому что я её вешала, — гордо заявила Валюша.

— И потому что ты, — добавил Аллен, целуя её в макушку.

Я смотрела на них и чувствовала: вот оно — счастье, о котором я когда-то даже не смела мечтать.

Тепло камина окутывало меня, пока я, укутавшись в плед, читала "Джейн Эйр" Шарлотты Бронте. Я не могла оторвать глаз от пляшущих языков пламени и слушала умиротворяющий треск дров. В этот миг Аллен подошёл, его объятия были такими нежными, он прижал меня к себе, и я почувствовала его сердцебиение.

Счастье — не в громких словах. Оно в таких вечерах, в детском смехе и в его глазах, где я вижу любовь.