Все женщины - зло. Дождь и кровь

Глава 62. Дождь и кровь

Брусчатка под ногами была скользкой. Капли крови падали на камни — алые, тяжёлые, живые. Душа тоже была окровавленная. Она чувствовала это — липкое, чужое, больное.

Дождь накрапывал всё сильнее. Она забыла зонт в той квартире, где разбитая ваза, осколки и тишина. Чемодан тянул руку, как балласт о прошлом.

— Пусть течёт, — прошептала Вера. — Пусть мои следы здесь хоть на время останутся. Всё равно дождь смоет. Как и мою рану вылечит время.

Она шла и думала о Белогорском. О том, как он сочинял светлую музыку. Сидел в своей стерильной квартире, перебирал клавиши, рождал мелодии, от которых хотелось жить. А потом выключал инструмент и снова становился собой — мизантропом с ненавистью вместо сердца.

— Как ты можешь? — спросила она у дождя. — Как человек, пропитанный тьмой, создаёт свет?

Ответ пришёл сам: это не исцеление. Это бегство от своей тёмной души. Он убегает в звук, а возвращается в ненависть.

Она остановилась. Сил не было. Чемодан упал на мокрый камень.

— Стёпа… — голос сорвался. — Приезжай, пожалуйста.

— Вера? Что случилось? — в трубке послышалась тревога.

— Приезжай. Мне очень плохо.

— Скоро буду. Только не уходи.

Он примчался в такси, нашёл её у фонаря, опустился рядом.

— Ты вся в крови! Поедем в больницу.

— Неглубокая. Пройдёт.

Он посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

— Нет, Вера. Рана глубокая, потому что ранена душа.

Она не спорила.

Дома Стёпа обработал порез, замотал бинтом, заварил ромашку.

— Не стоишь ты его слёз. Бумеранг никто не отменял.

— Знаю.

— Ты правильно сделала, что ушла. Такие люди живут в одиночестве. В своей камере с надписью «озлоблен на весь мир».

— Я понимаю, — ответила она. — Но всё равно его люблю.

Степа обнял её, не спрашивая разрешения.

— Ничего. Придёт время — будешь смеяться. И благодарить судьбу, что дала тебе шанс вырваться из лап мизантропа.

Она уснула под стук дождя.

Проснулась к обеду. Стёпа сидел на кухне, гонял ложку в пустой чашке.

— Как самочувствие?

— Всё хорошо, друг. Спасибо тебе. Ты не раз меня спасаешь. Спасибо, что всегда рядом.

— Друзья для этого и нужны. — Он помолчал, потом взял ноутбук. — А теперь посмотри. Это его настоящее лицо.

На экране Белогорский оправдывал мужа, который бил жену. «Сама довела», «Нечего провоцировать», «Сама виновата». Комментарии под видео кипели поддержкой.

— Понимаешь? — голос Стёпы стал жёстким. — Он учит мужчин, что бить можно, что женщины сами виноваты. Это не блог. Это оружие. Он зарабатывает деньги на чужой боли и ненависти. Я не понимаю, почему его канал до сих пор существует.

— Я знаю, — тихо сказала Вера. — Насилие нельзя оправдывать. Никогда. Андрей — трус. Он учит других быть трусами. Им легче переложить вину на женщин. Сказать: «вы во всём виноваты». Но пусть каждому Бог судьёй будет.

Она прожила у Стёпы несколько дней. Сходила на последний экзамен — сдала на «отлично». И наконец решилась вернуться на Достоевского.

Бабушка ждала у входной двери.

— Я знала, что ты вернёшься. Ты сделала правильный выбор.

Дней через пять после её возвращения в дверь позвонили. Вера Петровна пошла открывать, поворчала, глянула в глазок.

— Там какой-то чужой, — сказала она недовольно. — В приличном пальто, но вид подозрительный.

Вера подошла, выглянула. Через дверь узнала Бориса, того самого друга Андрея.

— Бабушка, впусти, пожалуйста, — попросила Вера. — Это свой.

Бабушка нехотя отступила, окинула Бориса взглядом — с головы до ног, как бракуют товар на рынке.

— Проходите, гостем будете. Но предупреждаю: сплетничать про внучку не позволю.

— Я не сплетничать, — тихо сказал Борис. — Я по делу.

Вера провела его на кухню, бабушка осталась в прихожей — не ушла, но и не подслушивала, просто стояла, сложив руки на груди, готовая в любой момент вмешаться.

— Вера, — начал Борис, не садясь. — Я не знаю, как правильно сказать. Но Андрей… он мучается. Совсем плохо. Не спит, не ест, закрылся в квартире. Я заезжал — сидит в темноте, даже очки не носит. Говорить не хочет, но я вижу, что он не может без вас. Я не мог остаться в стороне.

Вера смотрела в окно, на двор-колодец, на черепичные крыши.

— Борис, я его не бросила. Я ушла. Это другое. Бросают, когда не любят. А я ушла, потому что поняла: он не хочет меняться. Он хочет, чтобы я спасала его каждый день, а я устала.

— Я понимаю, — сказал Борис. — Я говорил ему. Он не слушает.

— Он никогда и не слушал. Он слышит только свою ненависть. А я… я не могу её вылечить. Только он сам, если захочет.

— Ему нужен психолог, — тихо сказал Борис. — Но он вряд ли это поймёт. Скажет, что бабы его довели, и будет прав по своей версии.

— Вот поэтому я и ушла, — Вера повернулась к нему. — Если он когда-нибудь возьмёт себя в руки и захочет жить по-настоящему — я не закрою дверь, но только если сам.

Борис кивнул, помолчал.

— А что мне ему передать?

— Ничего. Пусть живёт свою правду.

Он взял её за руку, поцеловал ладонь.

— Спасибо вам, Вера, что выслушали. Вы — сильная.

— Спасибо, что пришли, но не приходите больше. Мне легче не стало. Просто больнее.

Борис ушёл. Бабушка закрыла за ним дверь, покачала головой:

— Мужики… одни приходят разбивать, другие — лечить. А толку? Самим бы научиться любить по-человечески.

Вера хотела ответить, но вдруг её резко затошнило. Она успела добежать до ванной.

Бабушка стояла в дверях, сложив руки на груди.

— Ты беременна?

Вера подняла голову.

— Да. От человека с тёмной душой.

— И что ты думаешь делать?

— Ребёнок не виноват. Я сама его воспитаю. И не хочу, чтобы он когда-нибудь слышал от отца, что все женщины — зло. У меня будет дочь. Я чувствую.

— Ты скажешь ему? — спросила бабушка.

Вера вытерла губы, выпрямилась.

— Нет. Пусть живёт своей жизнью. И блогом. Пока окончательно не уйдёт на дно. А дочь, когда вырастет, сама решит. Искать его или нет.

Бабушка обняла. Молча. Крепко. Долго.

— Ты сильная, — прошептала она. — Как я. Как твоя мама. Мы справлялись и не с таким.

Вера сидела на подоконнике, смотрела в этот узкий петербургский просвет и думала о том, что даже в самом тесном дворе можно увидеть небо. Не золотой купол. Не парадный фасад. А кусочек настоящего, живого, серого, но своего. И погладила живот, где ещё никто не бился, но уже жил.