Все женщины - зло. Маленькая победа

Глава 60. Маленькая победа

Переезд

— Ба, я переезжаю к Андрею.

Вера Петровна поперхнулась чаем.

— К этому мизантропу? У которого на голове гнездо?

— Ба!

— Что «ба»? Не делай глупостей, Вера. Он же тебя съест и не подавится.

— Я решила, — сказала Вера. — И не спорь.

— С такими темпами я скоро с тобой спорить перестану, — вздохнула бабушка и пошла помогать собирать вещи.

Ворчала громко, но пакеты завязывала аккуратно, а в один даже сунула банку домашних солений: «Чтобы он не думал, что ты его дворняжка какая-то, без приданого».

Андрей заехал через час. Увидел Веру Петровну на пороге — и улыбнулся. Не дежурно, а по-настоящему. Бабушка ему нравилась — с её юмором с перцем.

— А где твои кудри? — спросила она, окинув его новую стрижку.

— Я решил поменять причёску.

— Похвально. Ещё бы убеждения свои поменял — и был бы идеальным зятем.

— Я работаю над этим, — серьёзно ответил Андрей.

— Смотри, не надорвись.

Она взяла его за руку, сжала крепко-крепко.

— Обидишь Веру — из-под земли достану. Я слово держу.

Он посмотрел на неё без привычной усмешки.

— Не обижу.

Бабушка перекрестила их, потом вытерла глаза, когда они загружали вещи в машину.

— Боже, дай счастье моей внучке, — прошептала она. — Она это заслужила.

Притирка

Жить вместе оказалось сложнее, чем целоваться под дождём.

Андрей метался. Сегодня — нежный, варит кофе, гладит по волосам. Завтра — холодный, как лёд, отвечает односложно, смотрит сквозь. Вера понимала — броня не исчезла, она просто иногда даёт трещины. Она ждала. Не давила, не устраивала скандалов. Просто была рядом.

Они готовили вместе. Он учил её резать лук по-французски. Она учила его не складывать носки в кучу «наполеоновским методом». Он забирал её с университета — Вера закрывала последние экзамены перед выпускным.

— Ты какая-то светлая сегодня, — заметил он однажды.

— Это потому что через месяц я — учитель начальных классов.

— Бедные дети.

— Бедный ты, — она поцеловала его в щёку.

Он сжал её руку и не отпускал всю дорогу. Вера была счастлива. Впервые за долгое время.

Но по вечерам он закрывался в кабинете и продолжал вести свой блог. Теперь ещё и на Ютуб записывал. Вера слышала его голос — жёсткий, циничный, лекторский. «Все женщины — зло», «не берите на себя ответственность», «они продажные, они лживые, они...»

Слова ранили, но она молчала.

Однажды он обсуждал женщину, которой недавно исполнилось сорок лет.

— Она искала богатого, чтобы он её обеспечивал, — говорил Андрей в камеру. — Была принцессой. Теперь ей сорок, и обычного найти не может. Я же предупреждал таких принцесс. Сейчас с неё уже ничего не взять — ни красоты, ни здоровья. А время упущено.

Вера слушала из коридора. В груди кольнуло. Потом стало горячо. Потом — взорвалось.

Она вошла в кабинет без стука.

— Выключи камеру. Сейчас же.

Он удивился, но подчинился — впервые.

— В чём дело?

— Ты — скверный, злой, неблагодарный. Со своим гнилым свистком. Сорокалетняя женщина — это не «что-то, с чего уже ничего не взять». Это человек. Это опыт, ум, нежность.А ты говоришь о ней, как о подержанной вещи.

— Вера, я не о тебе…

— А я не о себе. Я о правде. Ты в сорок лет — мужчина, который боится жить. Прячешься за ненавистью, за каналом, за «все бабы — зло». А она, в свои сорок, возможно, искала не богатого — она искала любви. Просто неудачно. Или глупо. Но кто из нас не ошибался?
Ты не знаешь её. Ты не знаешь ни одной из тех, кого судишь. Ты просто боишься. Боишься посмотреть на себя, поэтому ты судишь других.

Она шагнула ближе.

— Женщина в сорок — это не приговор. Это зрелость, знание, чего хочешь. Это способность прощать и не размениваться по мелочам. Это сердце, которое ещё может любить — глубже, чем в двадцать. Сильнее, чем в тридцать. Просто ей нужен мужчина, который это увидит. А не тот, кто будет измерять её годность по шкале «свежесть».

Она перевела дыхание.

— И знаешь что? В сорок она ещё может быть счастливой. А вот ты в свои — уже нет. Потому что счастье не измеряется возрастом. Оно измеряется смелостью.

Андрей молчал. Она выдохнула и добавила уже тише, но твёрже:

— И да. Мужчина в сорок — тоже часто не первой свежести. Только он почему-то считает себя героем, а женщину — просроченным товаром. Это несправедливо, Андрей. И ты это знаешь.

Она надела куртку и вышла в ночной Петербург.Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.

Он звонил. Она сбрасывала. Он писал. Она не читала.

 Мосты

Город стоял над водой, разведённый, холодный и прекрасный. Нева тяжело дышала между гранитных берегов, мосты медленно расходились в стороны, как будто сам Петербург раскрывал свои каменные объятия. Фонари отражались в чёрной воде длинными золотыми полосами, и эти полосы дрожали, как будто у города был свой пульс — медленный, глубокий.

Вера стояла у перил, смотрела на Дворцовый мост и думала: «Почему мне больно с тем, кого я люблю?».

— Зря ты ушла, — раздалось за спиной.

Она не обернулась.

— Ты не брала трубку, — голос Андрея хриплый, запыхавшийся. Я объехал полгорода.

— Как ты меня нашёл?

Он подошёл ближе, встал рядом, тоже опёрся на перила.

— Я знаю, что это твоё любимое место. Ты говорила. Когда мы гуляли в первый раз, ты сказала: «Здесь можно стоять вечность и не надоест».

Она повернулась к нему. В его глазах — не злость, не привычная защита. Усталость. И что-то ещё, похожее на надежду.

— Ты не представляешь, что я пережил, пока тебя искал, — сказал он.

— А ты не представляешь, что я переживаю, когда ты говоришь такие вещи.

Он взял её за плечи.

— Прости. Я дурак.

— Ты — не дурак. Ты — трус. И я устала это повторять.

Она хотела отойти, но он не отпустил.

— Не уходи. Пожалуйста.

Вера молчала. Он смотрел на неё — растерянный, злой на самого себя и очень уставший.

— Ты язва, — сказал он. — Но всё равно моя.

Она не выдержала. Он поцеловал её — жадно, больно, торопливо, как будто боялся опоздать. Она отвечала. Ветер с Невы трепал волосы, фонари слепили глаза, где-то вдалеке шёл последний трамвай. Мосты стояли разведённые, но этот мост между ними — любовь, боль, непонимание и снова любовь — был теперь наведён навечно.

— Больше никогда так не делай, — прошептала она ему в плечо.

— Постараюсь, — ответил он. — Не обещаю, но постараюсь.

И это было честнее любых клятв.

Попугай Гоша

Через неделю Вера решила сделать сюрприз. Купила попугая. Волнистого, говорящего, зелёного с жёлтой грудкой. Назвала Гошей.

Клетку поставила в гостиной. Гоша осмотрел владения, чихнул и сказал: «Хорошая девочка».

Когда Андрей вернулся с работы, он сначала застыл на пороге.

— Это что?

— Попугай.

— Я вижу, что попугай. Нам он зачем?

— Чтобы радовал.

— Ты не посоветовалась со мной!

— Ты бы всё равно был против, — она улыбнулась. — А я решила сделать тебе сюрприз.

Он посмотрел на неё, потом на Гошу.

— Сюрприз удался, — сказал сквозь зубы и ушёл в кабинет, хлопнув дверью.

Гоша осуждающе произнёс:

— Гоша хороший, Гоша орёл.

— Не обижайся, — позвала Вера. — Он к тебе привыкнет.

 Бабушкин визит

На следующий день пришла Вера Петровна. С собой принесла блинчики, домашние соленья.

Андрея не было. Бабушка оглядела квартиру.

— Что-то я не вижу радости в твоих глазах.

— Всё хорошо, Ба.

— Он тебя обижает? С таким тяжело.

— Я его люблю.

— А он тебя?

Вера промолчала.

— Иногда кажется, что любит, — сказала она тихо. — Иногда — что ненавидит, как всех женщин.

Бабушка вздохнула, налила чаю.

— Я пойду сгущёнки куплю, к твоим блинчикам.

— Иди, моя хорошая. А я пока привыкать к обстановке буду.

Когда Вера вышла, бабушка прошлась по квартире. Оглядела стерильно чистую кухню, пустые стены, отсутствие занавесок.

— Как в операционной, — сказала она вслух. — Ни пылинки, ни души. Только попугай не вписывается.

Она подошла к клетке. Гоша выпятил грудку.

— Шварценеггер орёл! — заявил он.

— О, — удивилась Вера Петровна. — А Шварценеггер — мужчина симпатичный. С мускулами. Но для меня идеал — Вячеслав Тихонов. Манеры, взгляд. А у этого твоего Белогорского ни манер, ни взгляда.

— С тобой приятно общаться, — сказала она Гоше. И шёпотом добавила: — Скажи, Гоша: Белогорский — мизантроп. Мудак.

Попугай наклонил голову и чётко произнёс:

— Белогорский мудак! Мизантроп!

Вера Петровна засмеялась — впервые за долгое время. Так, что на глазах выступили слёзы.

— Вот такая птица мне по душе.

Вернулась Вера. Попили чаю. Обнялись.

— Если что, возвращайся домой. Я тебе дверь не закрою, — сказала бабушка и ушла.

Прямой эфир

Вечером Андрей вернулся не в духе. Бросил «привет» и ушёл в кабинет. Включил прямую трансляцию.

— Сегодня, друзья, — начал он в камеру, — хочу рассказать вам историю. Одна дамочка обокрала мужа. Забрала недвижимость, машину, счета. И всё это — с улыбкой на лице. Природа женщин, друзья, продажная. Не верьте им. Не вкладывайте душу.

— Вера хорошая! — раздалось у двери.

Андрей обернулся. Гоша сидел на косяке, чуть наклонив голову.

— Что?! — он опешил.

— Белогорский мудак! Мизантроп! — продолжил попугай.

На камеру, которая всё ещё работала, это попало вживую.

— Вера хорошая! — повторил попугай. — Гоша орёл!

— Я этому попугаю сверну шею! — заорал Андрей и выключил трансляцию.

Но было поздно. Комментарии взорвались.

«Ой не могу, попугай умнее блогера!» — написала какая-то женщина.

«Гошу в президенты!» — добавил мужчина с ником «Палыч из Саранска».

«Белогорский, продай попугая. Он за тебя баб отшивать будет!» — кто-то прислал донат.

«Гоша — настоящий мужик. За женщин вступился», — поддержала другая.

Женщины радостно подкалывали, некоторые мужчины — тоже. Прямой эфир превратился в цирк, и главным клоуном был Белогорский.

Андрей сидел, закрыв лицо руками. Гоша перелетел на спинку стула и важно произнёс:

— Гоша хороший. Вера красотка. Андрей — мизяка.

— Мизантроп, — машинально поправил Андрей.

— Мизантроп, — подтвердил попугай.

Вера стояла в дверях, с трудом сдерживая смех.

— Ну что, дорогой, будем знакомиться с новым членом семьи? — спросила она.

— Я его убью, — беззлобно сказал Андрей.

— Врёшь. Ты его уже полюбил.

Он хотел возразить, но поймал её взгляд — весёлый, спокойный, прощающий. И не смог соврать.

— Ладно, — буркнул он. — Пусть живёт. Но если он ещё раз назовёт меня мудаком...

— То что?

— То... я куплю ему подружку.

Вера рассмеялась. Гоша нахохлился и сказал:

— Гоша орёл.

Андрей сдался.

Вечером они втроём сидели на диване. Гоша между ними, клюющий яблоко. За окном горел Петербург. И впервые за долгое время Андрей не думал о броне. Он просто смотрел на Веру и понимал: она — его. И кажется, он — её.