Все женщины - зло. Второе дыхание

Глава 56. Второе дыхание

Но есть такая женская рука, которая особенно сладка,
Когда она измученного лба касается, как вечность и судьба.
Е. Евтушенко

На следующий день Андрей пришёл к Валентину Валентиновичу в университет. Преподаватель встретил его радушно, потёр руки, заговорил про Францию.

— Когда высылать документы на семинар, Андрей? Я посмотрел билеты, удобнее всего лететь через Париж…

— Семинар отменяется, — сказал Андрей.

Валентин Валентинович побледнел.

— То есть? Мы же договаривались.

— Мы договаривались, что вы завалите студентку. Вы завалили. А я подумал и решил, что это была ошибка.

— Какая ошибка? Вы сами…

— Я знаю, что я. Не надо мне объяснять. — Андрей снял очки, положил на стол. — Пересдача. Она должна быть. И вы поставите ей то, что она заслуживает. Честно.

— Вы… вы отказываетесь от своих слов?

— Я отказываюсь от своего малодушия, — сказал Андрей. — Верните её. Всё остальное — не ваше дело.

Валентин Валентинович растерянно заморгал. Андрей встал и вышел, не прощаясь.

Исповедь

На следующий день после разговора с преподавателем Андрей снова пришёл в «Асторию». Один. Без друзей. Без пафоса. Сел за седьмой столик и заказал фруктовую нарезку и минеральную воду. Не притронулся. Ждал.

Вера вышла к нему через полчаса. Форма, блокнот, никакой косметики. Увидела его — и замерла.

— Вы зачем пришли?

— Извиниться. По-настоящему.

— Вы уже извинялись.

— Не так. Не по-настоящему.

Она вздохнула, села напротив (официантам не положено, но ей было всё равно).

— Экзамен восстановлен, — сказал Андрей. — Я договорился.

— И что? — Вера усмехнулась. — Вы думаете, это меняет то, что вы сделали?

— Нет. — Он снял очки, положил на стол. — Ничего не меняет.

— Тогда зачем вы здесь?

— Не знаю, — ответил он тихо. — Просто… не могу уйти.

Вера хотела ответить что-то резкое, но вдруг увидела его глаза. Усталые. Беззащитные. Стекло очков лежало на столе, и без них он казался… просто человеком. Усталым, очень одиноким.

— Я не хочу ломать чужие жизни, — сказал он. — Свою я уже сломал. И вы правы. Я умру одиноким и никому не нужным.

Вера молчала. Он взял с тарелки дольку мандарина, отправил в рот, закашлялся. Схватился за горло.

— Андрей?

Он не мог ответить. Дышал с трудом. Лицо покраснело, потом начало синеть. Вера вскочила — мигом обошла стол, зашла сзади, сжала кулак, резко надавила на живот. Раз. Другой. Третий.

Мандариновая долька вылетела. Андрей закашлялся, задышал — часто, глубоко. Откинулся на стул, закрыл глаза. Когда открыл — Вера стояла рядом, бледная, но спокойная.

— С тобой всё в порядке?

Вера перешла на ты....

— Ты… ты меня спасла.

— Человека спасают. Даже такого, как ты.

Он смотрел на неё долго. Потом снова закрыл глаза и прошептал:

— Зачем?

— Потому что жизнь бесценна. Даже твоя.

Он молчал. А потом начал говорить.

Сначала глухо. Отрывисто. Словно каждое слово давалось через боль. Потом — быстрее, горячее, будто плотину прорвало.

— Мать называла меня беспомощным. Отец ушёл к любовнице, когда мне было двенадцать. Я его не видел больше никогда. А она смотрела на меня и видела его.

— Это не твоя вина, — тихо сказала Вера.

— Знаю. Но я же ребёнок. Я думал: если буду хорошим, она полюбит. Учился на пятёрки, не спорил, не жаловался. Не полюбила.

Он замолчал на секунду. Вытер лицо — не слёзы, пот.

— А потом Даша. Жена. Я в ней растворился. Думал: вот оно, счастье. Кофе в постель каждое утро. Деньги последние отдавал. А она изменяла. И смеялась надо мной с любовником. Над очками моими. Над кофе. Над тем, что я говорю «люблю».

— Она не заслуживала тебя.

— Я думал, что я — слабак. Что она права. И поклялся: больше никогда. Никогда не верить. Никогда не любить. Не брать ответственности. Все женщины - зло, вот и вся правда.

Он замолчал. И Вера не перебивала.

— А потом пришла ты. Сказала мне правду. И я… я не знаю, что со мной происходит. Я ненавижу тебя за это. И не могу забыть.

Он поднял на неё глаза — влажные, но уже не от удушья.

— Ты никому этого не говорил? — спросила Вера.

— Никому. Даже себе.

— А сейчас почему?

— Не знаю, — он усмехнулся горько. — Потому что ты меня спасла. Потому что, когда задыхался, я понял: умирать одному страшно. Хочется, чтобы кто-то был рядом. Хотя бы в последнюю минуту.

Вера молчала, потом взяла его за руку.

— Идём. Прогуляемся.

 Дождь

Невский горел огнями. Фонари отражались в мокром асфальте, машины шинами шуршали по лужам, редкие прохожие кутались в воротники. Они шли молча. Дышали.

— Теперь ты меня презираешь? — спросил Андрей.

— Нет, — Вера остановилась. — Теперь я вижу тебя настоящего. Не блогера. Не циника. Просто человека, которому больно. И который, оказывается, умеет чувствовать.

Она подошла ближе, встала на цыпочки и поцеловала его прямо в губы. Легко, невесомо, как бабочка садится на цветок.

— Зачем? — прошептал он.

— Не знаю, — ответила она. — Просто захотелось.

Андрей смотрел на неё, боясь пошевелиться. Потом обхватил её лицо ладонями и поцеловал в ответ.

Это был уже не лёгкий поцелуй. Глубокий, жадный, долгий. Он гладил её щёки, путался пальцами в её тёмных волосах, притягивал к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Она отвечала — сначала робко, потом всё смелее, пока они не растворились друг в друге.

Поцелуй был страстным, сбивающим дыхание. Так целуются, когда долго ждали. Когда боялись, что не успеют. Когда поняли, что живы.

Они стояли под дождём, не замечая ничего вокруг. Губы сплетались вновь и вновь — мокрые, тёплые, живые.

— Промокнем, — прошептала Вера ему в губы.

— И пусть, — ответил Андрей и снова потянулся к ней.

Она мягко отстранилась, но только для того, чтобы одной рукой, не глядя, расстегнуть сумку и вытащить зонт. Щелчок — и над ними раскрылся чёрный купол. Крупные капли забарабанили по ткани, но им больше не было холодно.

Вера опустила зонт пониже, скрывая их от мира — от фонарей, от прохожих, от всего города. Андрей притянул её за талию, прижал к себе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, будто под этим зонтом они прятали не только головы от дождя, но и свои раскрытые души друг от друга.

— Теперь никто не видит, — прошептала она.

— Пусть смотрят, — ответил он хрипло. — Мне всё равно.

Он снова поцеловал её — долго, медленно, не отпуская. Дождь стучал по зонту, по асфальту, по их сплетённым пальцам. А они стояли посреди мокрого Невского и не могли остановиться — как будто если отпустят, то потеряют друг друга навсегда.

Фонари отражались в лужах, и город смотрел на них тысячами окон.

Андрей оторвался от её губ, прижал к себе, уткнулся носом в мокрые волосы.

— Вера… я не хочу домой. Не хочу оставаться один.

— А ты не будешь один, — сказала она. — Сегодня — точно.

Она взяла его за руку, и они пошли дальше — по Невскому, в никуда, но вместе.

Впервые за много лет Андрей чувствовал, что броня дала трещину не только снаружи, а изнутри. И оттуда, из трещины, пробивалось что-то тёплое, живое, настоящее.

Он не знал, что с этим делать. Но знал, что она — рядом.