Забытый рудник

Ветер выл в расщелинах скал,
Словно чуял, что ждёт впереди.
Наш отряд этот склон штурмовал,
Оставляя следы на груди у земли.

Здесь когда-то стоял рудник,
Где металл из пород извлекали.
Но однажды случился обвал,
Камни живых навеки сковали.

Мы не верили в бредни старух,
Нас вело золотое сиянье.
Взяли лампы, крюки и свой дух,
И спустились в земное дыханье.

Вниз вела нас верёвка во тьму,
Где столетья лежали без дела.
И я клетку берёг потому,
Что в ней птица от страха немела.

Канарейка. Дрожащий комок.
Её сердце — наш компас и страж.
Если глянет она в потолок
И погаснет в глазах её жар —

Значит, смерть притаилась в углах,
Значит, воздух отравлен внизу.
Птица чует погибель и страх,
Что не властно людскому чутью.

Мы нашли её. Жилу. В скале,
Словно рана, чернела она.
Не блестела, не грела во мгле,
Будто тьмы испила до дна.

Мы врубались. Кирка о породу —
Будто в сердце планеты стучим.
И с каждым ударом, с каждым заходом
Я чувствовал: кто-то за нами следил.

И вот — грохот! Обвал позади.
Мы в ловушке. В звериной норе.
Лишь штрек узкий, назад не пройти.
И в конце его — странный свет.

Мы ползли, задыхаясь в пыли,
К пятну неживого тепла.
И когда до него мы дошли...
Там жила... Она... Будто пела.

Это не камень. Не золото. Нет.
Это был монолит, как стекло,
Он был сдесь словно тысячи лет
В нём билась чья-то тоска и зло.

Её пульс был подобен волне,
Он звенел, он шептал, он манил.
И мой друг, что был верен мне,
Вдруг застыл и глаза закатил.

«Смотри!» — крикнул я, обернувшись назад.
Мой напарник стоял, как каменный идол.
А в руке его... клетка пустая была.
Лишь перо жёлтое на дно опустилось.

Канарейка сбежала? Упала? Сгнила?
Нет. Я не видел, как взгляд её гас.
Птица вдруг стала камням не нужна.
Воздух был чист. Но он был не для нас.

Мы стояли у жилы, не в силах уйти.
Её шёпот вползал прямо нам в мозг.
«Возьми же меня. Возьми и прими.
Я — исполнение всех твоих грёз».

И мой друг, что стоял, как немой истукан,
Вдруг оскалился дико, с тоской неземной:
«Это богатство, брат! Это наш талисман!
Ты что, хочешь вернуться с пустою сумой?!»

Он рванулся к стене, где пульсировал мрак,
И ладонью коснулся живой темноты.
Я закричал: «Стой! Дурной это знак!
Это смерть! Это наши...».

Но мой голос утонул в тишине.
Лишь раздался хруст. И ещё один звук:
Будто кто-то огромный вздохнул в глубине,
И из камня потёк маслянистый недуг.

И оно потекло по его рукаву,
Как дёготь, как нефть, как жидкий гудрон.
Я увидел, как друг мой, крича «Убью!»,
Превращался в чудовищный чёрный бульон.

Кожа, плоть — всё стекало с костей,
Растворяясь в вязкой, бездонной смоле.
Он тянул ко мне руки, с просьбой «Убей!»
И как будто просил утопить его в мгле.

Я рванулся назад, в мрак, в черноту,
Прочь от этой чудовищной тьмы, как атлет.
Я бежал. Я не помню дороги назад.
Лишь обвал за спиной и проклятый свет.

Не бывает богатств без проклятой цены.
Тот рудник всех забрал, всех до одного.
А меня... отпустил. Но я больше не я.
Я — лишь голос. Предвестник. И больше — ничто.