Мы тоже!

И откуда есть пошла местечковость утверждений, мероприятий и истин? Для чего нужны Макбет Мценска, поэзия Перми, ремёсла Тюмени, пивовар из Противина и цадик из Межерича? Отчего не говорить о поэзии, праведниках, ремесле и добродетелях как таковых?

Чему придает местечковость значимости? Есть ли своя эстетика в поэзии Саранска, которой не может быть в Петербурге, должны ли мы обращать более пристальное внимание на вирши невинно убиенных и страдавших, в также на тексты лишенцев и особым способом эстетствующих типа Набокова и Вертиского? Должны ли картавость, нездешность, путание слов со французскими и слова "чо" и "нах" поднять сообщаемое до новых высот проникновенности и качества?

Говорят в целом о германской музыке и философии, о русской музыке и философии, об американском джазе и бразильской и островной морне, и горловом пении и чтении мантр великих монгольских просторов, о чешской и французской мелодичности, польской музыкальности и надменности, и южнославянской хазарской скаредности, и т.д., но и всё, хватит.

Все они образовались из множеств и обществ, из взаимодействия и небольших внутренних трагедий, из вдыхания и поедания друг друга, из вскриков, уличных звуков, запахов еды и картин неба, из надоедания городовых, из прислуги, из великих книг и далеких и близких учителей, и из ещё чего-то очень незримого. Минская песня — это Минская песня или песня Минскера?

А «московский бит»?
А «Владивосток-дветыщи?»

А всё от того, что «мы тоже». Нам крайне необходимы местная «Швейцария», наш «Дитер Болен», советский «джаз-банд», ресторан «Япош(к)а», сыр «Тильзитер» и торт «Наполеон». Отчего-то в качества героического образа берется лицо, которому либо на фанов глубоко наплевать, либо которое относится к этим фанам так, что с удовольствием бы всех из истребило. Какой-то вожделенный мазохизм.

И это далеко не только «русский» концепт, а также и пан- германский и весьма пост-советский. То ли это от всеобщего ожидания настоящих буйных на роль вожаков, то ли тоска и неумение ждать приметившего возможность освобождения раба, но не решающегося двинуться к нему и понимающего, что он на это никогда не решится. Без учителя. То есть, спасителя. Очень осязаемых, таких же как он, но всё же слегка не отсюда.