Когда читал я Апулея...

Мне доставляет большое удовольствие
представить всем настоящим любителем
поэзии новую подборку стихов классика
современной литературы Михаила Синельникова,
опубликованную в альманахе "Высокие ступени"!


Михаил СИНЕЛЬНИКОВ

Когда ЧИТАЛ Я АПУЛЕЯ…

В Китай

Лететь в Китай, куда когда-то,
Свой замышляя перелёт,
Надменно и витиевато
Ребёнка зазывал удод.

Преданье детства всё волшебней
И в сновиденьях не поблек
Крутого радужного гребня
Обворожительный кивок.

Конечно, лет прошло немало,
И всё-таки за жизнь одну
Здесь всё кругом китайским стало –
Везде, куда я ни взгляну.

Дракона гордая громада
Ещё навяжет, так и знай,
Народам очертанья ада
И даже многоцветный рай.

*    *    *
Мемуары мои прерываются воем,
Возникает в них зек,
Много пьющий и бьющий жену смертным боем –
Уж таков этот век.

А ведь юным, влюбленным в жену драматурга
Был когда-то поэт.
Всё же, что ни скажи, третий срок у придурка –
Много лагерных лет.

Близлежащие шахты – в них нет антрацита.
Фраеров хоть на фене блатной расчихвость!
… Как, однако, в России была даровита
Даже чёрная кость!

*    *    *
Взывал к душе упорной,
Звал к гималайским розам
Пейзаж высокогорный,
Возникший под наркозом.

Судьба нагорьем белым
И мощным деодаром
Возвысилась над телом
Слабеющим и старым.

Но, не страшась, однако,
Скитания крутого,
Привстать и сесть на яка
Душа была готова.

Уже я видел Дургу,
Изнемогал от жара,
Но вдруг помог хирургу
Авалокитешвара.

Айша
Под старость, в сумерках души,
Она покойному внимала.
Припоминания Айши
Бесценны, но ведь их так мало.

Сама тогда была мала.
Что знать могла о мудром муже!
Весною пальма зацвела
И пили молоко верблюжье.

Питались финиками, шли
По узкой улице Медины.
В пустыне, на краю земли,
Под вечер завывали джинны.

Муж был суровый, пожилой.
Кольчуга, белая рубаха…
Но всё же и перед женой
Он был посланником Аллаха.

На реке Аму
Какие волны! Страшно их размаха.
В них бросили – вообрази! –
По гневному приказу хорезмшаха
Адиба Термези.

Лазутчику ещё вдогонку плюнув,
Убийцы отошли… Но вот досель
Ещё мерцает, выплыв из бурунов,
Его газель.

Меджнун
«Лейли, Лейли!» твердя доныне,
Претерпевая боль и зной,
За время странствия в пустыне
Он создал образ неземной.

Вдруг дивные приходят вести
И слышится со всех сторон:
«Лейли свободна, мчись к невесте!»
Но вестникам не внемлет он.

Нет, не спешит Меджнун к Лейли,
Увидеться не в силах с нею,
Поскольку образов земли
Небесный облик стал сильнее.

Бедиль
Там стаи обезьян перебегали,
Там тигр рычал и шахов низвергали –
От низких каст пощады не проси!
А он, сановник в огненном Бенгале,
Слагал стихотворенья на фарси.

Спустя столетья в дальнем Хоросане
На жатву шли таджикские дехкане
И пели эту жалобу Творцу.
Серпы сновали, поле грохотало.
Аллах внимал тревожно и устало.
Потоки звёзд – как слёзы по лицу.

Железная дорога
Собраться что ли напоследок,
Сквозь дедовский проехать лес
В ту степь, где верхоконный предок
Сражался, жил, потом исчез…

По мчащемуся междумирку
В пустынном понесёшь краю
Свою влюблённость в пассажирку,
Тоску дорожную свою.

Поэтами была воспета
И акробатами пера
Железная дорога эта.
Ей только века полтора.

Меж тем по ней в былые годы
Переселенцы протекли,
Потом и целые народы,
Родной лишённые земли.

Что ж, претерпели бед немало
И толпы беженцев, когда
Твоя империя пропала, -
Бросали камни в поезда.

Теперь скорее дружелюбно,
Поскольку злобе вышел срок,
Взыванием и дробью бубна
Тебя приветствует Восток.

Застонет, песней сердце тронув,
Пьянящий насылая зной,
Пока за окнами вагона
Зима сменяется весной.

Люли
Где-то на Кафирнигане
На стоянку притекли
Говорливые цыгане,
Развеселые люли.

Что за участь бойким детям
Изначально суждена!
В утлой памяти отметим
Этот день - за ним война.

А старик в халате желтом,
Презираемом в краю,
Ковыляя, подошёл там
И простёр мне длань свою.

Царь бродячего селенья
И знаток незримых сил
Погадать соизволенья
Церемонно попросил.

И возникли на ладони
Неземные города,
И зажглась на небосклоне
Небывалая звезда.

Перед дуэлью
Уже не выжидая часа,
Вскипел он. Бешенство нашло
И абиссинская гримаса,
Состарив, сморщила чело.

Он ощущал души недужность,
В гостях блуждая, как во сне,
Являя чуждость и ненужность
Двору, империи, жене.

Знать не хотел, измучен пленом,
Что, отстраняясь от всего,
Была отчизне драгоценным
Палладиумом жизнь его.

*    *    *
Царь и царица, пением Плевицкой
Озарены и грубо пронзены,
Коснулись Руси истинной, мужицкой,
Дарили ей брильянты без цены.

И плакал Николай, когда, лютуя,
Зловещий голос вестницы занёс
В сад царскосельский – ветер Акатуя
И волжский плёс, и разинский утёс.

Иоанна Рунт
Так неприметна эта чешка.
На старых снимках ясен взгляд,
Но словно бы судьбы насмешка
Есть в том, что Брюсов был женат.

Даря уют и соучастье,
Жила, была, слыла женой,
А эти выстрелы и страсти
Прошли как будто стороной.

Поила мужа не фалерном,
Всего лишь чаем, но, тепла,
Отнюдь не огненным, но верным,
Домашним ангелом была.

Припоминала гимназиста,
Потом, как дерзостный Орфей,
Прославленного символиста,
Но не стихи достались ей.

Переговоры с Госиздатом
Вести из вещей темноты
И сорок лет к заветным датам
Нести на кладбище цветы.

*    *    *
Ведь мог уйти по льду залива
В чухонскую сырую мглу
И долго жить, и жить счастливо,
И Богу возносить хвалу.

А там уж и Аддис-Абеба,
И робость львов перед огнём,
И синева такого неба,
Что всё земное тонет в нём.

Узреть пустынные эдемы,
Стада жирафов, Нил и Чад!
Себя сберёг бы для поэмы,
Ведь знал, что здесь не пощадят.

Но, жадно жизнь втянув, как губка,
Презрела планы и дела
Сама поэзия поступка
И лирику превозмогла.

*    *    *
Виноград Палестины,
Он ведь был пилигрим,
Навестивший долины,
Что вытаптывал Рим.

И на пепле и прахе
Возле замка, внизу,
Возрастили монахи
Привозную лозу.

Бодрость зрелости ранней,
Ведь в избытке тепла!
Но не той, что в Шампани,
Эта почва была.

Вот и вина заметный
В густоте обрели
Привкус ветхозаветный
Ханаанской земли.

Это грусть, это радость
И на донце сама
Горьковатая сладость
Книги Царств и псалма.

Воин Бога
                Бедный, слабый воин Бога…
                Федор Сологуб
Стихотворенья всё короче,
Всё жёстче стих, всё проще слог,
И возвращенье к этой ночи –
Пути достойный эпилог.

Беседа долгая с поэтом,
Борцом за мир во времена
Седой угрюмости… При этом
Всегда ему мила война.

Молчу, прервать его не вправе.
Не о стихах, а о войне,
О Гумилёве и о славе
Он важно повествует мне.

Прощаюсь. Ухожу от груза
Его раздумий о былом,
И чудится: возникла Муза
Над старым письменным столом.

И, сухо посмотрев в сторонку,
Где Муза гордая проста,
Промолвил Тихонов вдогонку:
«Пройдёт и эта густота!»

Воспоминания о Липкине
«Жду смерти! Но… всё безответней.» -
На небо глядя, говорил
Мне Липкин девяностолетний.
Всё не являлся Азраил.

Еще стихи писал, однако.
Прощаясь, муза в них внесла
Летейского частицу мрака,
Луч иудейского тепла.

*    *    *
Склероз похож на берег Леты.
Вначале появился он,
А дальше будут, мглой одеты,
Коцит и Стикс, и Флегетон.

Но что мне глуби, зыби, мели,
Когда на этом берегу
Любовь и дружба ослабели,
Осталась исповедь врагу.

*    *    *
Так это будет – замелькают лица
И двинется стремнина жизни вспять,
Но перед тем, как время прекратится,
Хотел бы снова горы увидать.

Ни ладана не надо, ни елея,
Ни плача, ни прощения обид,-
Лишь повидать, как бабочка, белея,
Зигзагами над пропастью летит.

Когда читал я Апулея
Всё тот же мальчик с луком и колчаном!
Резвится он, Психею истомив.
Всех баловством измучил беспрестанным…
Нелепый миф.

И всё ж, стрелой незримою уколот,
Прекрасным сказкам внемлющий с пелён,
Ты и теперь ещё довольно молод,
Пока влюблён.

*    *    *
                Друг мой, тебя, видно, ничто не занимает,
                коль скоро у тебя столько досуга для страха.
                Анна Радклиф
Блуждая, как в тумане,
Ты жизнь спалил дотла.
В готическом романе
Кругом такая мгла.

Она сдавила грубо,
В ней облики висят
Приятеля-инкуба
И всяких бесенят.

Туман стоит кромешный.
Всё поздно, не спеши!
Сам видишь: многогрешной
Не уберёг души.

Но в сумраке сугубом
Ей не даёт пропасть
Внушенная суккубом
Неистовая страсть.

*    *    *
То были лучшие года.
Ты, недоверчивый и хмурый,
Ещё талантливый тогда,
Вошёл в бедлам литературы.

В действительность такую влип,
Где состязался четверть века
Высоцкого надсадный хрип
С натужным шамканьем генсека.

*    *    *
Времён одических обломок.
Был прежде гулок этот стих,
Был этот голос твёрд и громок,
Пока с годами не утих.

Сначала прекратился в ропот
Разноголосицы густой,
И вот уж слышен только шепот,
Поникший перед немотой.

*    *    *
Все дни за алкоголем.
Затем провальный бред,
В котором бродит Голем,
А избавленья нет.

Но призрак, зол и жуток,
Уплыл в туман и дым.
Был этот промежуток
Тебе необходим.

Ведь всё же не споили
По милости небес,
Хотя в стихе и стиле
Гулял зеленый бес.

В том помраченье раннем
Прозрению сродни
Похмелье с покаяньем,
Столь нужным в эти дни.

Уставший
Чуть помедли, уставший, и пройденный путь огляди!
Козьи тропы, барханы, бульвары, дворцы, перелески,
Перевалы, трущобы… Неужто они позади –
Этот зной, эта стужа и ветер бодрящий и резкий?

Ничего не поправишь. Напрасно души не тревожь!
Вновь минувшее длится и ношей ложится на плечи.
Всё же ты соберёшься и той же дорогой пойдёшь,
Овеваемый ветром ещё не случившейся встречи.