Маленький базар за жизнь в городе Одессе - 3

Лакан и дон Хуан переглянулись. Идея ограбления века ложилась на их концепции на удивление гармонично.
— Ограбление? — глаза Лакана лихорадочно блеснули, он поправил сбившийся воротник халата. — Но ведь банк — это абсолютный монумент Капитала! Место, где Символическое пытается запереть Реальное богатство в сейфы! Пойти на налет — значит совершить чистый акт деконструкции буржуазного Невроза! Дон Хуан, это же идеальный полевой эксперимент!
Индеец спокойно улыбнулся и поправил свой холщовый мешок.
— Воин не ищет приключений, Жак, но Воин никогда не отказывается от вызова, который бросает ему Сила, — мягко сказал дон Хуан. — Если дух Одессы хочет, чтобы мы заглянули в это хранилище, мы пойдем. Золото в подвалах — это просто блестящие тяжелые камни, но люди, охраняющие их, заперли там свои души. Посмотрим на их энергетические волокна, Миша. Мы в деле.
Япончик довольно захохотал, хлопнув Лакана по плечу так, что француз чуть не потерял свои очки.
— Вот это я понимаю — разговор солидных профессоров! — воскликнул Король Молдаванки. — Сеня, налей господам ученым по стопке «слёз контрабандиста» для храбрости. Значит так, слушайте сюда план. Банк на Ришельевской — это вам не лавка старого Мойши. Там стены толщиной в три аршина, а в подвале сидит хромой сторож дядя Борух с берданкой и три злых волкодава.
Они двинулись по темным переулкам в сторону центра города. Туман сгущался, превращая величественные очертания Оперного театра в призрачный замок. Мишка Япончик на ходу раздавал указания:
— Сеня со штрихами берет на себя черных ход и полицию, если те решат сделать нам шмон. Мой интерес — главный сейф. А вот вы, господин французский шаман... — Мишка подмигнул Лакану. — Вы пойдете через парадный вход. Ваша задача — заговорить зубы управляющему, господину Вайнштейну. Он старый маразматик, обожает умные разговоры и Париж. Вы выдадите ему такую порцию своей философии, шоб у него мозги завязались в узел, и он сам забыл, где лежат ключи от кассы.
— О, это моя стихия, — самодовольно улыбнулся Лакан, уже предвкушая триумф. — Я разверну перед ним такую петлю Мёбиуса из означающих и означаемых, что его субъективность полностью растворится в тревоге. Он отдаст ключи как символ избавления от кастрационного страха!
— Главное, держи язык за зубами, когда начнется самое интересное, — предупредил дон Хуан, шедший рядом абсолютно бесшумно. — Я займусь собаками. Животные хорошо видят светящиеся нити. Я просто покажу им другую реальность, где нет заборов и поводков, и они уйдут гулять в пустыню соноран.
К четырем часам утра кавалькада подошла к массивному зданию банка на Ришельевской. На окнах красовались тяжелые кованые решетки, а за массивной дубовой дверью царила тишина. Начиналось ограбление века, в котором европейский психоанализ и магия древних толтеков должны были вскрыть главный сейф Одессы.
Рассвет над Ришельевской занялся грязновато-розовым, когда дубовые двери банка бесшумно поддались под ломиком Сени-Шкафа. Операция шла как по нотам: волкодавы дяди Боруха, встретившись взглядом с доном Хуаном, тихо заскулили, сели на хвосты и принялись завороженно разглядывать невидимые нити света, струящиеся из кондитерской напротив. Сам дядя Борух мирно спал, убаюканный Лаканом, который через замочную скважину зачитал ему сорокапнутную лекцию о «нехватке Бытия в структуре сновидений».
Сейф открылся с интеллигентным щелчком. Внутри, тускло поблескивая в свете керосинового фонаря, лежали аккуратные слитки золота и пачки сторублевых николаевских билетов.
— Боже ж мой, какая красота, — прошептал Япончик, и в его раскосых глазах вспыхнул нехороший, сугубо материальный огонек.
Он молниеносно сгреб золото в кожаный саквояж, захлопнул замок и сделал незаметный жест Сене-Шкафу. Тот сразу перегородил массивной тушей узкий выход из подвала, а в его руке как бы случайно возник тяжелый револьвер системы «Наган».
— Шо я хочу вам сказать, господа профессора, — Мишка прижал саквояж к груди и приподнял шляпу с прежним щегольством, но голос его стал холодным, как лед в одесском порту зимой. — Вы, конечно, гении мировой науки. Один заговаривает зубы лучше, чем тетя Хая с Пересыпи, второй пугает собак до потери пульса. Но золото — это вещь грубая, буржуазная. Оно будет давить на вашу тонкую психику и портить вам карму.
— Позвольте, Мишель! — возмутился Лакан, поправляя очки. — Это же прямой обман! Нарушение первоначального Символического договора! Вы пытаетесь узурпировать весь Прибавочный Продукт, оставляя нас в позиции отчужденных пролетариев духа!
— Жак, ша, — Япончик примирительно поднял руку. — Не делайте мне нервы своими французскими словами. Я человек чести, поэтому не стреляю вам в челюсть. Сеня выведет вас через чердачное окно. А золото пойдет на нужды бедных налетчиков Молдаванки. Нам еще Исааку три рубля заносить. Привет Парижу, господа ученые!
Япончик повернулся, собираясь юркнуть в потайной ход за сейфом, но наткнулся на дона Хуана. Старый индеец стоял на его пути, абсолютно расслабленный, засунув руки в карманы поношенных порток. На его губах блуждала мягкая, едва заметная улыбка.
— Ты думаешь, что уносишь золото, Миша? — тихо спросил дон Хуан.
— Я не думаю, Хуан, я его держу в руках, — огрызнулся Король, крепче сжимая ручку саквояжа.
— Посмотри внимательнее, — индеец слегка качнул головой. — Воин видит мир без названий. Твой саквояж полон не золота. Он полон твоих собственных страхов, которые ты собирал всю жизнь. Ты хочешь унести их с собой?
Дон Хуан сделал легкий щелчок пальцами. Для Сени-Шкафа и Лакана ничего не изменилось. Но для Япончика пространство внутри подвала банка вдруг вывернулось наизнанку. Тяжелый кожаный саквояж в его руке внезапно стал горячим, как раскаленная сковорода. Мишка вскрикнул и выронил его.
Саквояж ударился о каменный пол, замок лопнул, и оттуда вместо золотых слитков с шипением посыпались... живые, скользкие черноморские бычки, которые тут же принялись прыгать по подвалу, шлепая хвостами по цементу. Пачки денег на глазах превратились в сухую прошлогоднюю листву, которую невесть откуда взявшийся сквозняк понес по углам.
— Мое золото! — взвыл Япончик, падая на колени и пытаясь поймать скользкую рыбину. — Сеня, лови их! Они уплывают! Мои червонцы!
Сеня-Шкаф ошарашенно смотрел то на катающегося по полу Короля Молдаванки, то на саквояж, в котором по-прежнему мирно желтели тяжелые слитки. Но для Япончика, чья точка сборки была сдвинута магом в область абсолютного абсурда, реальность уже трещала по швам.
— Оцените силу иллюзии, Жак, — спокойно заметил дон Хуан Лакану, шагая мимо бьющегося в панике бандита к выходу. — Когда человек слишком сильно хочет обладать чем-то, это «что-то» начинает обладать им. И превращается в рыбу.
Лакан лихорадочно вытащил из кармана салфетку и огрызок карандаша, записывая на ходу:
— Объект а материализуется в виде бычка... Желание Другого принимает чешуйчатую форму... Потрясающе!
Они спокойно прошли мимо застывшего столбом Сени-Шкафа, который боялся даже пошевелить пальцем, и вышли на утреннюю Ришельевскую. Солнце окончательно взошло, освещая золотом купола церквей и крышу Оперного театра.
Утренняя Одесса просыпалась под крики чаек и грохот телег, везущих товар на Привоз. Лакан и дон Хуан спускались к порту по знаменитой Потемкинской лестнице. Француз, кутаясь в свой помятый халат, то и дело спотыкался, но его глаза горели лихорадочным блеском истинного первооткрывателя. Дон Хуан шёл рядом — лёгкий, подтянутый, словно и не было бессонной ночи, полной налётов, магии и метафизических споров.
Внизу, у причала, лениво покачивался на волнах окутанный паром пароход «Анатолий», державший курс на Марсель. Матросы с криками таскали канаты, а в воздухе стоял густой, родной для этого места запах дегтя, угля и пересоленной рыбы.
— Это было беспрецедентно, дон Хуан! — Лакан размахивал руками, едва не задевая проходящих мимо грузчиков. — Весь этот одесский трип — это же чистая сублимация! Мы наблюдали, как локальный микрокосм Молдаванки пытается удержать баланс между паранойей Фрейда и вашим тотальным Шизоанализом. Превратить золото Япончика в черноморских бычков — боже мой, какая изящная метафора кастрации капитала! Рыба как ускользающий объект желания!
Дон Хуан остановился у самого трапа и с улыбкой посмотрел на море.
— Ты всё еще пытаешься завернуть Бесконечность в оберточную бумагу из слов, Жак, — мягко сказал индеец, поправляя свой неизменный мешок. — Мишка Япончик думал, что грабит банк, а на самом деле грабил себя. Фрейд думал, что лечит людей, а сам просто пересчитывал чужие страхи в своем гроссбухе. Но этот город... в нём есть Сила. Здесь люди умеют смеяться в лицо пустоте, а это первый шаг к тому, чтобы стать Воином.
Лакан замер, на секунду посерьёзнев, и посмотрел на две серебряные монеты, оставшиеся у него в ладони после дележки с Королем.
— Вы правы. Слова — лишь тени на стене пещеры. Но без этих теней мы бы ослепли от вашего солнца. Спасибо за сеанс... или за охоту, Хуан. Я напишу об этом статью. Назову её «Стадия зеркала в тумане Молдаванки». Никто в Париже ничего не поймет, но все будут в восторге.
— Счастливого пути, аналитик, — дон Хуан хлопнул француза по плечу. — Не теряй свою точку сборки на палубе, когда начнется качка. И помни: если реальность станет слишком скучной, просто поищи глазами муху на стене.
Лакан поднялся по деревянному трапу, в последний раз помахал рукой своему странному учителю и скрылся в каюте первого класса. Пароход дал оглушительный, басовитый гудок, от которого в порту взлетела стая испуганных бакланов, и медленно двинулся в сторону открытого моря, оставляя позади окутанную утренней дымкой Одессу.
Дон Хуан постоял на пирсе, пока «Анатолий» не превратился в маленькую черную точку на горизонте. Затем он развернулся, подмигнул портовой собаке, которая тут же завиляла хвостом, и растворился в толпе биндюжников, словно его здесь никогда и не было.