Маленький базар за жизнь в городе Одессе - 2

Дверь кабачка захлопнулась, звякнув ржавым колокольчиком. Холодный воздух Молдаванки на секунду разогнал запах дешевого табака и жареной рыбы.
Лакан проводил Фрейда взглядом, в котором благоговение боролось с ужасом. Пальцы французского щеголя, испачканные чернилами и дешевым соусом, все еще судорожно сжимали салфетку.
— Он ушел, — выдохнул Лакан, переводя взгляд на индейца. — Он ушел, унося с собой Имя Отца. Он просто закрыл структуру! Дон Хуан, вы понимаете, что произошло? Вы показали ему Пустоту, а он потребовал три рубля серебром! Это же гениальное торжество Невроза над Психозом!
Дон Хуан тихо рассмеялся. Его смех больше не пугал. Он звучал как шорох сухого каштана, катящегося по брусчатке Дерибасовской. Маг лениво допил остатки рома прямо из горлышка и вытер губы рукавом.
— Старый бакалейщик прав, Жак, — мягко сказал индеец, качнув головой. — Он не заблокировал структуру. Он просто зафиксировал свою точку сборки намертво. Чтобы сдвинуть ее, мне пришлось бы сжечь его изнутри. Но зачем портить такого славного старика? Его эго плотное, как подошва его сапога. На таких упрямцах держится этот конкретный мир. Без его «гроссбуха» социальная матрица Одессы просто растеклась бы в лужу мазута.
— Но эти нити света! — Лакан подался вперед, едва не перевернув пустую бутылку. — Я видел их! Это же чистая ткань Воображаемого, обнажившая свою изнанку! Вы разорвали ткань языка!
— Я просто показал ему Воина, — пожал плечами дон Хуан. — Но Исаак предпочел остаться торговцем. Это тоже выбор. К слову, у тебя есть три рубля? Мишка Япончик — парень серьезный, а у меня из ценностей только сушеный кактус в мешке.
В кабачке снова стало тихо. За окном портовые собаки прекратили выть. На смену им пришел привычный, соленый шум прибоя и далекий крик пьяного матроса. Две великие системы мысли — европейский психоанализ и магия древних толтеков — разошлись миром. Счет за эту встречу остался лежать на липком столе.
Лакан и дон Хуан вышли из кабачка в густой одесский туман, пахнущий гнилой рыбой и солью. Три рубля серебром весили сейчас больше, чем вся парижская метафизика. Психоаналитик судорожно шарил по карманам своего модного, но уже изрядно помятого халата.
— Пусто, — обреченно выдохнул Лакан, выуживая лишь мятную пастилку и визитную карточку парижского борделя. — Дон Хуан, мы в тупике. Символический долг Фрейду превращается в Реальную угрозу со стороны этого вашего Япончика. Каков наш план? Где взять три рубля в этом Вавилоне?
Индеец шел легко, его поношенные сандалии бесшумно стучали по булыжникам Молдаванки. Он хитро прищурился на тусклый фонарь.
— Деньги — это просто сгустки чужого внимания, Жак, — философски заметил дон Хуан. — Чтобы их получить, нужно либо напугать до смерти, либо рассмешить. Сила сама приведет нас. Главное — не смотреть на отражения в лужах. Там сейчас караулит союзник.
Они свернули на Госпитальную улицу и уперлись прямо в ярко освещенное окно подпольного игорного клуба. Изнутри доносился звон бокалов, стук костей и отборная портовая ругань. На шулерах были шелковые жилеты, а у дверей скучал огромный биндюжник с кастетом.
— О! — глаза Лакана блеснули. — Случайный случай! Мы сыграем на их вытесненных желаниях. Игроки всегда проигрывают потому, что подсознательно жаждут наказания от фигуры Отца! Я просчитаю их невроз за пять минут.
— Забудь свой учебник, — дон Хуан мягко взял француза за локоть. — Здесь играют в «очко», а не в твои лингвистические ребусы. Смотри на их энергетические коконы. Тот толстяк в углу увядает, его светимость падает. Он проиграет даже собственные кальсоны. А вот у банкомета точка сборки сдвинута в область абсолютной жадности. С ним и поиграем.
Они вошли. Лакан, пытаясь сохранить парижский шик, вальяжно подошел к столу и бросил на сукно свою серебряную перьевую ручку «Ватерман».
— Господа, — прочистил горло Лакан. — Моя ставка — этот инструмент фиксации смыслов. Против трех рублей серебром.
Банкомет — горбатый одессит с тяжелым взглядом — окинул ручку презрительным взором, но кивнул. Металл был хорошим. Он начал сдавать карты. Лакану достался валет и девятка. Девятнадцать. Француз победно улыбнулся:
— Почти идеальное завершение гештальта. Себе.
Дон Хуан в этот момент даже не смотрел на карты. Он пристально разглядывал муху, ползущую по стене, и тихо, едва слышно свистел сквозь зубы. Банкомет потянул карту для себя... и вдруг его рука замерла. Глаза шулера округлились. Вместо туза он вытащил из колоды сухой, колючий лист лесного кактуса, который прямо на глазах удивленной публики превратился в пыль.
— Что за чертовщина?! — крикнул банкомет, судорожно встряхивая кисть.
— Это не чертовщина, — авторитетно заявил Лакан, решив, что это галлюцинация шулера на почве вины. — Это прорыв вытесненного страха кастрации! Ваш мозг трансформировал карту в травмирующий объект!
В клубе поднялся шум. Воспользовавшись суматохой, дон Хуан ловко сгреб со стола три тяжелых серебряных рубля, лежавших возле кассы, и аккуратно опустил в карман Лакана.
— Бежим, аналитик, — шепнул индеец. — Пока твой «объект а» не превратился в люли от местной публики.
Через минуту они уже мчались по темному переулку, тяжело дыша. Серебро приятно звякало в кармане француза. Дон Хуан шел рядом, сытый и довольный, словно только что пообедал.
— Ну вот, — улыбнулся маг. — Долг найден. Теперь нужно отдать его Исааку, пока он не натравил на нас своих псов.
Туман на Костецкой улице стал таким густым, что фонари казались желтыми размытыми бляхами, прибитыми к сырому одесскому небу. Лакан, все еще сжимая в кармане три отвоеванных рубля, спотыкался о булыжники и пытался на ходу сформулировать теорию о «кактусе как фаллическом суррогате в структуре азарта».
Дон Хуан вдруг остановился. Он не просто замер — он словно растворился в серой извечной сырости Молдаванки, став частью кирпичной стены.
— Тихо, Жак, — шепнул старик. — Навстречу идет Сила. И у этой Силы очень плохой характер и отличный заграничный револьвер.
Из тумана, как из дорогой театральной кулисы, соткалась кавалькада. Впереди, слегка покачиваясь на лакированных штиблетах, шел невысокий, щеголевато одетый человек в каракулевой шапке набекрень и распахнутом пальто с шелковым подкладом. Из-под пальто вызывающе поблескивала тяжелая золотая цепь. Это был сам Мишка Япончик — король Молдаванки. За его спиной маячили три мрачные тени с характерными буграми в карманах широких брюк.
Япончик остановился, аккуратно достал из серебряного портсигара папиросу «Сальве» и щелкнул дорогой зажигалкой. Огонек на секунду осветил его раскосые, насмешливые глаза.
— Так-так-так, — протянул Король, выпуская струю ароматного дыма прямо в лицо Лакану. — И шо мы имеем видеть на нашей скромной улице? Целый французский гусь в домашнем халате и какой-то бродячий цыган, от которого пахнет так, будто он обокрал аптеку профессора Вольфензона. Здрасьте вам через окно.
Лакан сглотнул, чувствуя, как Символическое внутри него стремительно капитулирует перед Реальным калибром 44-го размера.
— Monsieur Япончик... — начал было Лакан, пытаясь изобразить светский поклон. — Мы как раз шли...
— Ша, молодой человек, — мягко прервал его Мишка, подняв пухлую руку в перчатке. — Мои уши уже опухли от рассказов старого Исаака. Дедушка Фрейд пришел ко мне полчаса назад, весь бледный, как тарелка форшмака, и плакал за то, что на Молдаванке объявился нелегальный конкурент по кокаиновому бизнесу, который показывает почтенным докторам галлюцинации без уплаты акциза. Хуан, правильно?
Дон Хуан сделал шаг вперед. В его глазах отразился огонек чужой папиросы. Индеец не боялся. Он смотрел на Япончика с искренним интересом, будто изучал редкое насекомое.
— Твой кокаин — это грязь, Король, — спокойно сказал дон Хуан. — Он привязывает точку сборки к земле, как собаку к будке. Моя трава учит летать. Но я не продаю ее. Силу нельзя купить за бумажки.
Один из налетчиков Япончика, здоровяк по кличке Сеня-Шкаф, шагнул вперед, доставая из-за пояса «вещь»:
— Миша, позволь я сделаю этому индейцу обрезание по самые уши? Он много разговаривает за наши доходы.
Япончик лениво махнул рукой, осаживая подручного. Он пристально смотрел на дона Хуана. Как человек, державший в страхе весь город, Мишка обладал звериным чутьем на настоящую опасность. И сейчас от этого старого, оборванного чужеземца веяло чем-то таким, отчего у Короля Одессы похолодели пальцы в лайковых перчатках. Вокруг индейца туман словно закручивался в медленные, светящиеся спирали.
— Ладно, — медленно произнес Япончик, бросая папиросу под ноги. — Я уважаю людей с характером. Но Исаак требует свои три рубля, а на Молдаванке каждый должен соблюдать политес. Если у вас есть три рубля для доктора — вы отдаете их мне, я передаю их Исааку, и мы расходимся как родственники. Если денег нет... Сеня, покажи господам, где у нас Черное море.
Лакан молниеносно выхватил из кармана три серебряные монеты, добытые в притоне, и протянул их Королю.
— Вот! Пожалуйста! Чистый эквивалент психической энергии, изъятый у ваших же подданных!
Япончик взял монеты, взвесил их на ладони. На его губах снова появилась хищная улыбка:
— Опа на. Так это же рубли из кассы Моньки-Слепого! Вы шо, обчистили моего шуллера? Боже мой, Хуан, вы мне определенно нравитесь. Сделать Моньку — это надо иметь не просто наглость, а высшее образование.
Король спрятал серебро в карман и поправил шляпу.
— Долг закрыт. Исаак получит свои три рубля за вычетом моего интереса — то есть один рубль. Но у меня к вам предложение, господа ученые шаманы. Завтра на рассвете мы берем банк на Ришельевской. Мне как раз не хватает человека, который умеет превращать карты в кактусы и заговаривать зубы полиции своими французскими терминами. Шо вы на это скажете?