диптих ухода

1
Извивалась змея похоронной процессии. Гроб –
Погребальный ковчег, проплывал в тишине над толпою.
Нездоровилось мне, и дрожащей неверной рукою
Прикрывал от колючего ветра пылающий лоб.

Шли друзья и враги; собрались для прощальных минут,
И под ритм монотонный тяжелого, мерного шага
С красно–пепельных роз опадала последняя влага,
И багрянец бледнел…Их с собою уже не возьмут.

Не покойник тяжел–тяжек груз наболевших обид,
Тяжко давит в груди одиночества ржавая клетка,
Лишь мертвец, зажимая в зубах для Харона монетку,
Был единственным здесь, у кого уж душа не болит.

Может там хорошо?.. Там безвластны снега и дожди,
Там закат пламенеет на крышах диковинных зданий,
Вне земной суеты, вне тяжёлых земных испытаний,
Мы прощались: «Ступай. Ты сейчас…мы потом... подожди».

И когда опустили в сухую, немую постель
Этот темный ковчег, осенённый нездешним покоем,
Нам внезапно открылось –над ямой, над нами, над горем
Раскрывает объятья вверху голубая купель.

А когда разошлись, и над кладбищем вышла луна,
Разливая свой свет, как холодное белое масло,
Стало ясно–свеча не сгорела, она лишь погасла,
Чтоб затеплиться вновь в темноте у другого окна.

Неужели вся жизнь—это брошенный медный пятак,
Что случайно рукой в придорожную глину обронен,
И лежит тот пятак–одинок, бесполезен, схоронен,
И ушёл человек, и забыл человек что и как?

Но ответь: если жизнь—это только случайный металл,
Отчего этот след в бесконечной космической стыни
Одиноким костром догорает в безлюдной пустыне,
Забывая о том, как он яростно прежде блистал?

Пусть пятак зарастает бурьяном и сорной травой,
Его ценность не в блеске, а в том, что он был чьей-то ношей.
В том, что мир, этот странный, суровый и все же хороший,
Отразился на нем—хоть на миг— золотою звездой.
2
Я пою, я пою тебе, вечная верная смерть,
Хоть порою пугаюсь тебя до отчаянной дрожи.
Ты одна не соврешь, пусть мне это никак не поможет,
И очистишь с души серебро, позолоту, и медь.

Ты не яма, не мрак, а огромный и тихий причал,
Где стихает прибой суеты и бессмысленных споров.
Ты—финал затянувшихся в жизни пустых разговоров,
Тот пронзительный звук, что в итоге пути прозвучал.

Я люблю, я люблю тебя, долгая вечная жизнь,
Воскурю фимиам у подножий твоих изваяний.
В лабиринте надежд, в переулках пустых покаяний
Я держусь за твой свет, как за тонкую, хрупкую нить.

Пусть пугает финал и пустеет со временем зал,
Но в дыхании дня, в пробуждении соков весенних,
Я нашел утешение в редких счастливых мгновеньях,
О которых ребёнком так искренне в детстве мечтал.

Две сестры, две руки у огромной одной тишины,
Жизнь со смертью слились в неразрывном священном объятье,
Никому не порвать, и вовек никому не разнять их,
Видим общие сны, что из звездной пыльцы сплетены.

Смерть дает глубину, жизнь дает этот яростный блеск,
Как вода лишь в потоке находит и силу, и имя.
Между вдохом и прахом, меж точками—теми двоими—
Слышен вечности тихий, ритмичный и ласковый плеск.

Так пускай догорает в кадильнице мой фимиам,
И пускай мой пятак затеряется в глине дорожной.
Я иду этот путь—невозможный и всё же возможный,
Поклонившись обоим, как самым родным алтарям