Следящие

«Я входил вместо дикого зверя в клетку»
 И.А. Бродский, 1980 г.

I. Комната

Комната в прозрачной темноте казалась совершенно светлой.
И светлой не в смысле сеятеля тепла или добра.
Свет — электромагнитное излучение, вызывающее зрительные ощущения
у меня.

Я заклеил камеру ноутбука, потому что на том конце —
не пустота, а внимание, требующее отчёта.
Хозяйка квартиры, допустим, женщина пожилая,
но её глаза — повсюду, для нее римские каникулы — работа,
а зарплата — моя боль головная.

В розетках — жучки. В вентиляции — линзы.
Я говорю шёпотом, потому что даже стены имеют уши,
которые, в свою очередь, имеют динамики.
«Я не параноик, я реалист», — поправил.

Реальность — это мир, где выключенный телевизор
никогда не выключен до конца,
где каждое протертое тобой же до блеска зеркало пялится
уродливым очертанием лица.

Мы живём в мире, где каждая кнопка — глаз.
Я заклеил их все. Даже распылитель дезодоранта.
Теперь он похож на солдата, у которого
вместо головы — окровавленная вата.
Он молчит. И я молчу.
Мы так похожи с ним в этой ванной комнате:
стоим с серым пятном вместо лица и пялимся друг другу в стертые
изгрызенным ластиком глаза.

Тишина —
это единственное, что нельзя заклеить.
Она просачивается сквозь скоч, сквозь стены,
сквозь вентиляцию. Я выключаю свет —
Теперь на меня смотрит
Темнота.
Ирония. Она, заклеенная не мной, всегда понимает,
где я.

II. Звук

Я заклеил динамики ноутбука, но звук остался.
Он идёт из стены, из розетки, из вентиляции, из микрофона,
который я никогда не видел и не имел за отсутствием необходимости,
но который знает, как меня зовут и чем я занимаюсь.

В углу стоит чёрный ящик, подаренный мне ради шутки
одним из бывших друзей 5 ноября на день разведчика, —
иронично.
Уже тогда меня считали немного странным, но обычно
дело сводилось к натуре и тема быстро закрывалась.
Я оставался незамеченным. Чем-то привычным.
Он молчит, когда я прошу молчать,
но ночью, когда я выключаю свет,
я слышу его дыхание.
У него нет лёгких, но он дышит.
У него нет рта, но он говорит.
Иногда мне кажется, что он что-то тихо пишет, —
такой весь из себя пиит.

Я говорю шёпотом.
Потому что всё вокруг — как одно большое ухо,
вылечившееся от отита дорогими препаратами и поэтому
слышащее даже лучше прежнего.
Потому что стены — это перепонки.
Потому что пол — это мембрана.
Потому что пространство — кровоточащая рана,
и каждая ее пульсация улавливает мой скепсис в голосе.
Из добродетели задвину шторы, чтобы в рану
не попал сепсис с города.

Телефон лежит экраном вниз.
Я выключил его, но микрофон не выключается никогда.
Я знаю это совершенно, потому что однажды
я сказал в пустоту: «я боюсь»,
и пустота ответила: «я знаю, я вернусь
за тобой». Она вернулась. И в этот раз, похоже,
навсегда.

Тишина —
это единственное, что нельзя заклеить.
Она просачивается сквозь скотч, сквозь вату, сквозь шторы,
сквозь закрытые двери.
Она говорит: «ты не один».
Я знаю.
Я всегда знал, что одиночество ограничено его восприятием.
Поэтому я говорю всё тише.
Сначала шёпот, потом движение губ,
потом только мысли.
Но и их, кажется, уже слышат.

III. Окно

Ночью я гашу свет, но окна напротив —
горят. Сначала кажется, что это просто
быт, чья-то жизнь, не имеющая ко мне
отношения. Потом я понимаю:
каждое окно — обращенный на меня взгляд.

Через несколько дней
мне уже было известно наизусть,
где какой свет, какие лампы и шторы сосед
использует, какие у него
электромагнитные приборы.

Я сижу в темноте и чувствую: десятки
взглядов сквозь стены, сквозь шторы,
сквозь мою одежду, которую я не снимаю, даже когда сплю.
Они просачиваются через дырки в дешевых обоях,
купленных на распродаже — метр по рублю.
Я вижу их. Они тоже за мной наблюдают.
Вопрос только в том, кто
моргнёт и кто проиграет.
Проиграет тот, чьи глаза, над тьмой восседая,
устанут первыми. Смолкая,
закроются, медленно погасая.

В доме напротив — женщина.
Я знаю, что она смотрит,
потому что каждый раз,
когда я подхожу к окну,
она отворачивается.
Или не отворачивается.
Я не знаю.

Иногда я смотрю в ответ.
Я смотрю так долго,
что начинаю забывать,
кто здесь Наблюдатель, а кто —
Объект.

Дней десять назад я видел мужчину.
Он стоял у окна, курил
и смотрел на меня.
Я задернул шторы,
но продолжал чувствовать
его взгляд, —
он как море,
волнующее меня уже десять дней
подряд.

Я не хожу по комнате раздетым.
Я даже в дУше чувствую себя впросак.
Стены — это не бетон,
стены — как маленькие, только вышедшие из альма матер кадеты,
которых поставили наблюдателями в парк.
Тишина —
в ней я,
усевшись спиной к окну, молитву полушепотом пою,
единственную, которую знаю. Но даже так
я понимаю:
они всё равно смотрят.
И, когда я гашу свет,
мне остается ясным,
что он не гаснет там, где его нет,
становясь еще более ярким.

IV. Улица

Я выхожу из дома. Дверь закрывается
с тихим щелчком, который мне кажется
выстрелом. Или сигналом.
Соседка сверху, наверное, уже позвонила —
куда? Да *** ее знает.

На улице — люди.
Каждый человек как одно всевидящее
око, замершее в наблюдении за пороком.
Каждая пара глаз даже без света фонаря кажется объективом,
наблюдающим за мной, строптивым.
каждый объектив представляется записью,
кадры которой потом будут проявлять
в каком-нибудь подвале или в кабинете
с высокими потолками.

Я не могу смотреть в глаза.
Я смотрю в асфальт, в витрины,
в небо — хотя даже всё это кажется мне блефом. Или декорацией
на огромной сцене, где каждый актер —
переодетый цербер.

Я слышу смех и разговоры за спиной.
И точно знаю — надо мной.
Они смеются над моей походкой,
над моей курткой, над тем,
как я достаю ключи. Но не оборачиваюсь.
Как бы там ни было,
общественный почет не станет выше безопасности.

Я выбираю маршруты
через дворы-колодцы,
через арки, через подземные переходы,
где меньше людей.
Но и там я чувствую —
из каждого окна, из каждой машины,
из каждой припаркованной коляски,
одетые в театральные маски, на меня смотрят
тысячи враждующих вождей.

И снова
Тишина —
я дома
заклеиваю камеры, задвигаю шторы,
ложусь лицом в подушку и не двигаюсь.
Через час мне снова надо будет выйти.
Я знаю. Не сплю.
Я просто лежу
в темноте и смотрю в потолок,
и, как ни странно,
ни о чем уже не молю.

V. Близкие

Мой телефон молчит третий день.
Я проверяю — не выключен ли звук, —
всё в порядке. Странно. Хотя
я сам провел последнюю черту
между нами, поддавшись параноидальной лихорадке.
Просто им всем нечего уже сказать.
Или есть, но они говорят между собой,
без меня. Да что с них взять.
Послать сейчас могу кого угодно. Или принять
за дурака. Плевать.

Однако все равно я перечитываю переписки за полгода.
Каждое «окей», каждое «давай потом»,
каждая точка в конце предложения
кажется мне шифром
в прозе. Я выучил ее.
Точка. Тире. Троеточие, — возраст
не помешал с лихвой освоить азбуку
морзе, чтобы сложить из нее пазл
после. Они что-то знают. Иначе незачем было ставить точку,
когда можно было обойтись запятой, или,
поставив восклицание, предотвратить мой взгляд
на телефон косой
свалившийся
вместе с лампой, которая не горела, но
тикала часами
на стене.

Друзья уходят по одному.
Сначала те, с кем я рос,
потом те, с кем я пил кофе,
потом даже те, кто писал мне «привет, как ты».
А сейчас и «привет, кто ты» уже не получаю
в ответ. Я не знаю, они уходят сами
или я их выгоняю.
Наверное, и то и другое. Я не спрашиваю. Они не объясняют.
Тишина —
становится единственным общим языком. Блаженны
разговоры с ней вдвоем.

Остался один человек. Я проверяю
его сообщения по десять раз, свои — удаляю,
ловя себя на мысли, что боюсь его больше,
чем всех остальных, и не зря ли?
Таких мы на войне гнали пинками,
следом ковыляя,
потому что если он тоже, мразь,
часть системы, то просто было некуда идти
из-за братской крови по колено.

Но в этой Тишине
лучше не знать. Лучше сидеть
в темноте, заклеив камеры,
выключив звук, и смотреть в потолок. При луне
рисуется узор. Он похож на приемник.
Я слышал его, но не мог
Лицезреть. Теперь он передо мной,
мне стало легче —
На поле боя засыпаю в ритм с радиоволной.

VI. Распад

Я не знаю, когда перестал доверять
времени. Однако оно кажется мне совершенно странным,
вечно бегущем куда-то
племенем, кажется, бегущем на Запад.
Стрелки двигаются, но это не те
движения, притворные.
Это я двигаюсь, а время стоит.
Или время идёт, а я стою. Или мы стоим оба
в этой вращающейся комнате
и слышим: «Полно тебе»?

Лампа не горит, но я чувствую её дыхание.
Она тикает, как часы, которых нет
на стене. Я прижимаюсь ухом к ней —
внутри кто-то плачет. Или смеётся.
Или это я. Я не помню точно.
Но мне уже незачем за память бороться
Под этим вечно чёрным солнцем.

Телефон выключен, но он пишет: «ты здесь?»
Я не отвечаю. Хотя зачем он пишет моей голове?
Не знаю.
Ведь он и так понимает. Читает
мои мысли, вшивая мне чип в память.
Он всегда знает, это уже не секрет.
Я вынимаю батарею. Он всё равно пишет
«привет». Я на стене ему выкорябую ответ.
О том, что нас с ним, кажется, нет.

Я выхожу на улицу.
Город исчезает за спиной.
Я оборачиваюсь —
там пустота. Она идет за мной.
Или стена. Или стена, которая дышит,
а за ней — пустота — идущая за моим телом
Тишина.

Люди проходят сквозь меня.
Или это я прохожу сквозь них.
Я смотрю на руки — они прозрачные.
Или нет уже их?
Я смотрю вниз —
там асфальт. Или небо.
Или зеркало, в котором я не отражаюсь.
Но так изящно поражаюсь
происходящим возле, удаляясь.

Дома я заклеиваю камеры. Зачем?
Их больше нет. Вместо них на верхушке компьютера — пробел —
Мое многоточие.
Я заклеиваю розетки, зеркала, окна.
Скотч кончается.
Я заклеиваю себя.
Теперь ничего не вижу больше.
Но я знаю, что они смотрят. Поэтому
Ничего становится Всем. Это Всё сбивает,
Отбивая меня молотком,
С колен.

В Тишине
Они всегда смотрят.
Проводя параллели с прошлыми поступками,
собирая на меня досье,
смеясь надо мной в общественном месте,
в транспорте, готовы сейчас ворваться в квартиру,
уложить и приставить лицом к сортиру.

VII. Жизнь

Я вошел. Кабинет — три два восемь.
Странный шифр, однако. Кажется,
он мелькал у меня во дворе на машине,
припаркованной возле дорожного знака.
Врач смотрел в монитор, потом в мои зрачки —
там, наверное, тоже шла запись. Но
он почему-то не боялся их…
«Как сон?» — «Никак». — «А тревога?» — «Всё там же,
в заклеенных розетках, в мёртвой петле динамиков, в папках».
Он выписал рецепт. Белые кружочки с риской —
чтоб я мог разделить таблетку пополам, как жизнь,
завернув себя ризой,
а потом святой водой согреться антифризом.
Дома я достал блистер.

На обратной стороне —
инструкция: «принимать за час до еды,
запивать водой, не превышать дозу».
Я представил:
глотаю одну — и мир становится мягче,
глотаю вторую — и за окном гаснут фонари,
третью — и соседка сверху перестаёт вслушиваться в мои шаги.
Но если я перестану бояться,
кто тогда будет следить?
Кто будет включать свет в том доме напротив ровно в полночь?
Кто, если не я, будет пугаться?
Кто будет шуршать обоями за моей спиной?
Кто будет — если не я, не мой страх, не моя камера,
не моя петличка, приклеенная скотчем к воротнику рубашки,
которую я не ношу, потому что дома я не раздеваюсь?
Тогда дом опустеет, если в нем не будет камер.
Я подошёл к аквариуму.

Вода давно помутнела,
рыбы плавали боком, но ещё дышали —
так же, как я: через раз, с присвистом,
как будто кто-то пережал шланг.
Я раскрошил таблетки над водой,
спровоцировав рыбий аншлаг:
белая пыльца опускалась на дно медленно, как первый снег
в городе, где никто не ждёт зимы,
где давно никого нет. В городе,
где гаснут фонари.
Рыбы хватали её ртами, замирали на секунду,
потом начинали кружиться, как листья в мусоропроводе,
потом ложились на бок. Одна за другой, —
успешное шоу в рыбьем городе.
Их глаза — такие же пустые, как мои,
когда я смотрю в потолок и считаю трещины,
потому что в них — единственная карта,
которую я ещё могу прочесть доверчивым взглядом.

Моё лицо в стекле — прозрачное, как их чешуя,
как вода, как рецепт, который я порвал,
склеил, порвал снова и выбросил в унитаз,
но потом достал и спрятал в ящик стола —
на случай, если врач позвонит и спросит:
«Ну как, помогает? Как твои дела?»
Я не знаю, что я ему скажу и когда.
Что рыбы уснули, а я проснулся?
Что вода в аквариуме перестала пахнуть хлоркой,
но в квартире появился новый запах —
разложения, свободы, чистоты и спокойствия,
не спровоцированных моей уборкой?
Что я, кажется, научился не дышать минуту,
и это единственное лекарство, которое мне не выписывали?

Рыбы спят. Я засыпаю вместе с ними.
Телефон лежит экраном вниз.
На столе — рецепт, сложенный в самолётик.
Я запускаю его в форточку — он летит
в соседний двор, где кто-то курит,
смотрит на мои окна и думает:
«у него всё в порядке,
раз он выкидывает бумажки в такую рань».
А я думаю: он прав.
Или не прав.
Я ещё не решил.
Вопрос не в том, болен ли я.
Вопрос в том, можно ли жить здоровым
в мире без признаков бытия,
где каждая кнопка — глаз,
каждый динамик — ухо,
каждый сон — явка с повинной,
а каждый рассвет — допрос с пристрастием.
Каждая мысль — рождение,
перерезание пуповины.

Я не знаю ответа.
Я знаю, что таблетки в ведре,
и страхи уже растворились где-то
во тьме ракушек и в тени от фильтра,
в блаженной морской Тишине.
А я — здесь
сижу у аквариума полураздетый
Но мне
теперь по***. Снимайте, смотрите — все равно глухо
на дне.