В хребте, на броне, там, где ржавая совесть

В хребте, на броне, там, где ржавая совесть
ночует, пока фонари не зажгут,
не спорю с войной. — Я и сам её повесть,
которую помнят, но всё ж не прочтут.

Казалось, броня не совсем уязвима,
мы шли серпантином, ползли по хребтам,
где каждый считал, сколько мин у обрыва
и крестиков сколько напишут на шрам.

Меня подорвали под Шушей. Я третий —
с брони рассыпался на землю десант.
А мне — догорать с экипажем в кювете
и слышать, как рядом хрипит лейтенант.

Но чёрные руки давили на башню,
на голову мне, что свернули на раз.
Я врос в тот хребет, озверевший и страшный,
и слышал, как тихо ругается связь:

— Я третий, я третий, я вижу их слева.
— Покинь догорающий в хлам саркофаг.
— Возьми чуть правее, правее на девять.
— Стащи лейтенанта за камень в овраг.

Я помню, где всё без границ, без прописки.
На панцире — шрамы. В ногах — дикий хруст.
Я — тот БТР из далёкой записки,
которую я зазубрил наизусть.

Но я ещё жив, завожусь с оборота.
Пусть пулей пробита и совесть, и борт.
Я третий, я третий, для полного счёта
в той самой колонне не страшен мне чёрт.