Художник

Мазок ложился за мазком на холст,
Мир за окном растаял, стал неведом.
Его удел теперь предельно прост —
Идти за ней, как за ожившим светом.

Густое масло капало на пол,
Тягучим шёлком по холсту ложилось.
Он в этой келье свой алтарь обрёл,
Где грань ума безжалостно крошилась.

Он рисовал изгиб её плечей,
Где белый жемчуг каплями искрится.
И среди тысяч пройденных ночей
Ему иная ценность не приснится.

Вжимались тени в блёклые углы,
Свеча оплыла жёлтыми слезами.
Он вырывал черты из тишины,
Что рождены безумными ночами.


Влюбился мастер в собственный портрет,
В ту, что родилась из холста и краски.
И замолчал весь остальной рассвет,
Лишив чужие судьбы всякой маски.

Мазок — как вздох. Ещё мазок — как стон.
Размазывал ладонью, пальцем, кистью...
Он был её дыханьем опьянён,
Сгорая в лихорадке тайных мыслей.

И плавился в огне холста и кожи,
Ловя губами жар полутонов.
До хрипоты, до исступлённой дрожи —
Рождалась близость посреди холстов.

Был каждый штрих — как первое касанье,
Как лёгкий шёлк, упавший к двум ногам.
И в этой бездне встречного дыханья
Он всю её читал по волоскам.

Пусть рушится весь мир и суета,
Ему не нужен кто-то в этой ширме.
Когда живой становится мечта,
И двое растворяются в картине...

Но гаснет фитилёк, приходит утро,
Смывая морок беспощадным днём.
И разум отрезвляет дико, круто:
Им никогда не быть уже вдвоём.

Она мертва. Она — лишь слой сухой,
Застывший лед и масляный мазок.
И хочется кричать перед холстом:
Зачем рассвет безжалостно жесток?

Ей никогда не сделать этот шаг...
С холста не соскользнуть в его объятья,
Не опустить ладони на плечо,
И не сорвать рисованного платья.

В холодных рамах заперта душа,
И гаснут свечи в ледяной пустыне.
А он целует холст, едва дыша,
И нежной тенью тает на картине.