муза

Когда сгущается над лампой тень,
И веки тяжелеют, как страницы
Закрытых на ночь книг, когда в петлицы
Продета тишина, и дремы лень
Уже кладет мне руку на чело,
И одеяло мягко, словно облако,
Когда сознание — что треснувшее яблоко,
Которое с ветвей во тьму стекло —
Она приходит.

                Слышу лёгкий шаг,
Не с лестницы — а прямо из эфира,
Из тех миров, где бродят тени мира,
Где вызревает рифма впопыхах.
Она приходит, дерзкая, нагая,
В венке из звезд, с пером наперевес,
И говорит: «Вставай! Я — Муза, да, я
Спустилась к вам с распущенных небес.
Диктуй! Сейчас родится та, нетленная,
Что всех твоих сомнений переживёт,
Та стройная, чеканная, священная,
Строфа, что прямо в вечность утечёт!»

А я лежу. Я к кокону постели
Приклеен, как моллюск к сырому дну.
Уже полцарства сна я променял на лень,
Уже не верю в эту глубину.
В мозгу кисель, в руках — как будто гири,
Нет сил поднять свинцовое перо.
Она одна на этом сонном пире,
Как яркий луч, вонзившийся в ребро
Ночной дремоты.

                «Ну же!» — шепчет строго,
Роняя строки, точно жемчуг, вниз.
А я ищу — нет рядом ни листка, ни слога,
Ни карандаш в пучину не провали;сь.
Вставай? Зачем? Чтоб, спотыкаясь о комоды,
Брести к столу, роняя стулья с ног,
И расплескать божественные воды
На мятый, затерявшийся листок?
Пока найду тетрадь, пока, как краба,
Рука зажмет спасительный стило —
Строка уйдет… Она хитра, хотя слаба,
Ей не по нраву душное тепло
Моих земных и неуклюжих пальцев.

А Муза не сдается. Вот она
Танцует на краю, в звенящих пяльцах
Мерцающего смысла. Влюблена
В свой образ. Напевает, как Орфей,
Что обернулся и утратил Эвридику.
«Смотри, — твердит, — вот ритма колизей,
Вот анапест, вот ямб, вот пауза-улика…
Ты их упустишь! Горе! Завтра утром
Останется лишь пепел да зола,
Ты будешь грызть дневник сухим и мудрым,
Но яблоко из райского ствола
Уже не влезет в твой рюкзак потертый…»
Я слышу это. Каждое словцо
Звучит во тьме, как выстрел из-за чёрта,
Прямой наводкой целясь мне в лицо.
Я знаю: завтра, над пустой страницей,
Когда проснусь с синицею в руке,
Я прокляну свой сон, свои ресницы,
Что слиплись на незримом сквозняке.

О, эта пытка! Лежа, точно камень,
Хранить сокровище без права записать.
Внутри бушует рифм священный пламень,
Снаружи — паралич, ночная гладь.
Она диктует про судьбу и лето,
Про горький дым, про лед на берегу,
А я — я только эхо без ответа,
Я даже слово молвить не могу,
Лишь повторяю, словно заклинанье,
За ней во тьме, губами, как во сне…
И знаю: утром — только наказанье,
Провал в душе, пробел на белизне.

Она, устав, садится в изголовье,
Поправив прядь, мерцая, словно спирт.
«Ты жалок, — говорит мне с тихою любовью. —
Твой разум спит. Но этот миг проспиртован
Настоем вечности. Прощай. Встречай рассвет».
И исчезает, тронув покрывало.
Я остаюсь. Я знаю — встречи нет
Печальнее и слаще. Муза спала
С лица, как грим. Сон навалился снова,
Глухой, как танк, безжалостный, как век.
И снится мне: лежу я, как подкова,
Забытый, ненуждающийся, калека…
А где-то там, на грани бытия,
Где нет чернил и нет магнитофона,
Вся магия, что не записана, — ничья, —
Летит в окно, как белая ворона.
И я, с утра, свидетель и палач,
Смотрю на лист, где ни следа, ни слова.
Был звездный дождь — а тут лишь пыльный плач.
Моя вина. Моя основа.

А телефон, — ты спросишь, — почему
Я не включил, не надиктовал сразу?
Но свет его в ночи, идя к уму,
Убил бы сон, разбил бы эту вазу
Полусознанья, где плавает зародыш,
Где нет еще деленья на «мое» и «нет».
Его достать — всё обратить в негожий,
В банальный шум, в записанный скелет
Той бабочки, что крыльями шуршала
Сейчас вот здесь, в дюйме от глаз моих…
Нет, эта Муза требует начала
Без техники, без костылей земных.
Она — как кошка: только притворишься
Готовым, с микрофоном начеку, —
И тотчас же бесследно испарится,
Мелькнув хвостом на сонном сквозняке. Так и живем: мы, пленники режима,
Рабы подушек, жертвы теплых нег,
И муза — та, что вечно нелюдима,
И гений — запоздалый человек.
Она приходит на границе срыва,
В час «пик» между реальностью и сном,
И говорит божественно красиво
О всем земном, о вечном, о родном.
Потом — уход. И тщетные надежды
Восстановить тот строй, тот звук, ту нить…
Но помнит тело трепетную нежность,
Которую вовеки не сложить.
И ляжешь вновь. И снова, как на грех,
Когда затихнут звуки в доме шатком,
Раздастся смех — мучительный, как снег,
Над каждым не родившимся зачатком
Стихотворенья, песни, новеллы, поэмы…
Она стоит в дверях. В руке цветок.
«Ну что, поспим?» — и нет сильней проблемы,
Чем этот вызов, брошенный в висок.
Ты должен выбрать: вечность или отдых.
Ты должен выбрать: память или сон.
А после — день, распятый на уродливых
Обломках строк, что не записаны в альбом.
И жизнь пройдет, как эти вот ночные
Визиты без свидетелей и рук.
Лишь тихий голос, тающий впервые,
Звучит во тьме, как сердца вечный стук:
«Я приходила… ты лежал, несчастный…
А утром встал и слова не сложил».
И лист лежит. Действительно, негласный.
И страшен миг, когда лишен ты сил.
Вот вся трагедия. Короткая, как выдох.
Ты — проводник, но спишь при свете фар.
И красота, лишенная эфира,
Летит туда, где вечный Сон и Пар
Пропалывают смыслы, словно грядки.
И нет уж Музы. Есть — ночная гладь.
Ты сам свой приговор, без взятки,
Решился до утра не исполнять.