Я тебя люблю

Я даже и представить не мог,
что открою тебе столько всего —
и ты не станешь смеяться.

Например,  я с детства ненавижу свои зубы.
Всегда ненавидел.
(С радостью поменял бы их на слоновьи бивни. )
И ещё ненавижу — спину.
Слишком худая, кажется,
кости торчат наружу.
(Но спину ведь ни с кем не обменять.)

И грудная клетка будто выкручена
против часовой стрелки  —
почти как удар под рёбра,
когда кулак ещё остаётся внутри живота,
а тело, сопротивляясь боли,
сжимается, стягивается,
пока внутри не образуется пустота —

убежище для голода и ран,
братская могила
для крови и выбитых зубов,
тех самых, что я хотел поменять на бивни
и ненавидел их ещё ребёнком.

Тогда я любил бокс.
Переломанные носы
считались знаком силы.
А ярость, сжатая в одну точку —
длинный шрам и две скобы
посреди молчания.

Лоб мстит за наивность.

Каждый удар был доказательством,
что спасение —
всего лишь побочный эффект отшельничества.

«Только не смейся над чужой бедой»,
в третий раз сказала ты.

Наверное, мне стоило быть осторожнее.
Я держал этот кубок обеими руками
и всё ещё верил в победу.

А ты тайком улыбалась,
потому что играла со мной
в игру «не засмеяться» —
со мной,
который всё равно никогда никому не поверит.

(Не думай, что я думаю, будто ты врёшь.
Я просто не верю,
что уголок твоих ненакрашенных губ
хотя бы чуть-чуть
не дрогнул бы в улыбке.

Тебя бы выдала даже маленькая хлебная крошка,
прилипшая к нижней губе —
сдвинулась бы на полмиллиметра
от равнодушия к улыбке. )

И всё-таки мне кажется —
мы были счастливы.

Точно были тогда
счастливы.

Даже без бокса, без брака
и без детей.

Поэтому и я говорю:
Я тебя люблю,
хотя больше не дерусь
ни за титул, ни за победу.