Эпоха Великой Недостачи

Роботам снятся полые сны пустоты
Им не собрать свою плату из глины с воды.
Людям, пришибленным яростным прессом беды,
Лишь перемирия надо бы с личностью, не глубины.

Писчим. не хватит запретной свободы на раненых,
В слове, как в фиговом древе, созреть без одежды посаженых,
Чтоб не изгнала ревность из сада природы
К ломкой поэзии редкостной нежной свободы.

Как не хватает тому, кто прикован к зрачку мироздания,
Звёздной муки в отсечённом от света зрачке увядания.
Он — Одиссей без воды, без надежды, без речи,
Сжавший весло до лопаты в сухом просторечье.

Не достаёт, словно Плерома разбилась на  мелкие черепки,
Взгляда, исполненного живым сожалением из созидания воды.
Маленький принц на обугленной почве последней строки
Просит любви как последнего благословения любви.

Это молитва к молчанью — ребёнок у края,
Тянущий длани к безрукой статуе с Рая.
И не хватает Сосуду, что мы наполняем веками,
Дна с теодицеей. Потому что ваза изъянов исчерчена нами.
Ваза великая станет вместилищем света. Но звук остаётся:
Глухо остатки
о стенки слепые
Тянутся из немого склепа.

Но Мир — не Плерома и плевра из тучного света,
Когда-то затмит в эпопее звезд и планета.
И жемчужным острогом пробьется эмблема с рассветом,
Как когда-то крестили землю под лунную песню эдема.

Не достает целостности в потоке мироздания,
В грубом, оторванном вечном изыскании.
Одиссей уж плывет на мели от повторов бездушных,
А я как Тирессия остаюсь здесь как будто бы нужной…

Как Кассандре не вижу я ясные планы,
Одновременно картину Босха и не все детали.
Словно сад земных наслаждений и будущих терзаний,
На мгновение оборачивают краски меня с вертикалей.

Смоковница, как божье благословение,
Запретный плод и творчества прощение.
Фиговое дерево из прошлого затмения,
Проклятие, покаяние бывшего соцветия.

И правда «пусоцветы», как в пьесе Чехова,
Играют на кларнете, поют все от заветного.
Пузырь от возмущения надуют от неверия,
Что кто-то лучше смел сыграть, чем их каления.

Запретная свобода полна грехопадения,
Изгнание добровольное из сада самоцветного,
Не Лоты мы, чтоб продолжать лишь собственное изречение,
И все в уникальной красоте — является созвездием.

Из сада чистой поэзии, ревнуя к гениальности,
Прикоснувшись к ней; отвергаем формальности,
Теперь мы к вечности отсеченными концами славимся,
Но змеиный сосуд обволакивает сердце из палица.