Идя сквозь полночь по разомкнутому кругу

Помада стерта с губ, как пролито вино,
Вишневой горечью окрасившая скатерть.
Сюжет развязан вслух, и в комнате темно,
И тишина легла на сердце, точно паперть.
 
Разбилась вдребезги полночная печаль,
На капли-слезы и стеклянные осколки.
И лишь луны сухая, пыльная вуаль,
Дрожит забыто на пустой книжной полке.

Забыто всё теперь, остыл полночный чай,
И простынь смятая — как след немого боя.
Скрипит дверная петля, шепчет мне «прощай»,
Скрывая раны под остывшею золою.
 
Там, за порогом, замер дух былых времен,
Где в сумерках застыл дурманный дух заката.
И каждый шорох был когда-то в нас влюблен,
Но эта нежность смыта горечью расплаты.

Играет старая пластинка в тишине,
Игла царапает былого тонкий очерк.
Твой голос тонет в предрассветной глубине,
Среди обрывистых и безнадежных строчек.
 
На дальнем перегоне стихли поезда,
Вступая с пустотой в прощальный, тихий спор.
И падает во тьму холодная звезда,
Скрепляя пеплом наш негласный приговор.

Забытый жест, пустой бокал и серость мглы —
Случайный натюрморт оконченного акта.
Приборы прибраны, и чувства-кандалы,
Сбиваются с ритмичного и злого такта.
 
Мы растворяемся в остывшей сизой тьме,
Как растворяется в воде вишневый солод.
Оставив память о невольничьей тюрьме,
Где правил нами неприкрытый, жгучий холод.

Летит виниловый мотив, смыкая круг,
В нем призрак близости — надрывный и тягучий.
И только алый след, что смыт внезапно с рук,
Напомнит, как в душе вскипал тот хмель колючий.
 
Стирает время оттиск губ и аромат,
Мы больше не рабы ни боли, ни досугу,
И медленно ступаем в тихий, мертвый сад,
Идя сквозь полночь по разомкнутому кругу.