Исчеркан листочек

"Известной дорогой уверенно к смерти
ступаю походкой, то шатко, то валко.
Я сам не (шатаюсь?) , но жизнь меня вертит,
(под ноги бросая то кости, то палку...)"

Поэт отступил, недовольный творением,
кустистые брови нахмурил, поцокал.
И вышвырнул в урну без тени сомнений
листок, на котором начертаны строки.

Гранитным утёсом в трескучее кресло
он рухнул, припрятав в ладонях морщины,
пытаясь припомнить, как муза воскресла
и что послужило такому причиной...

Жена недовольна зарплатой поэта,
начальник не очень доволен работой,
соседка достала: то то ей, то это...
Как будто без этого мало заботы?!

В стране непорядок, в зубах недостача,
в сети его байки не чтут старожилы,
машина чихает, как старая кляча...
Но Музу не это совсем оживило —

простая подёнка, упавшая оземь,
поэту ключи вдохновения вручила;
рождённая утром, почившая в восемь,
на Музу потратив последние силы!

Творец подскочил, словно цапнуло кресло,
из урниной пасти листы вырывая,
вскричал удивлённо: «Как столько залезло?!» —
но урна молчала, статично зевая.

Глаза пробежались по «...шатко, то валко»,
по «...жизнь меня вертит», сверкнули лукаво...
Рука потянулась в карман к зажигалке,
но лихо свернула к запыленной клаве.

От топота кнопок бокалы звенели
в усталом сервизе, в утробе серванта.
Писатель впервые за эти недели
испил из источника стихо-таланта!

И вот оно, чудо, — исчёркан листочек,
но каждая буква предельно на месте.
Бессмертной подёнкой, рождённой из строчек,
в окно упорхнула прекрасная песня!