Сказка о том, как Ёжик словом сочувствия победил Д

Сказка о том, как Ёжик словом сочувствия победил Дракона

Согретый любовью к Неясыти, к Лесу, к самой Жизни, Ёжик спешил домой. Он больше не шёл — он почти бежал, и серебряный колокольчик на его шее выводил мелодию, полную радостного нетерпения. Фонарик мягко грел грудь, свиток с Даром Помнить покоился у сердца. Ёжик соскучился. По дуплу, по пуховому пледу, по какао с мёдом. По ворчливой нежности старой птицы.

Тропинка, ещё недавно бежавшая по лугам, начала подниматься в гору. Сначала полого, потом всё круче. Ёжик, увлечённый своими мыслями, не сразу заметил, что трава под лапками стала какой-то странной. Шуршащей. Бумажной.

Он остановился, только когда его окликнули.
— Эй, путник! Ищешь Смысл? Оглянись вокруг!
Голос был скрипучим, как старая ржавая дверь, и громким, как горный обвал. Ёжик вздрогнул и поднял глаза. То, что он принял за скалу, оказалось горой. Но не из камня. Гора была сложена из книг. Огромных, в кожаных переплётах, и маленьких, в мягких обложках. Из свитков, перевязанных лентами. Из пожелтевших писем и исписанных убористым почерком листов. Это была Гора Чужих Ожиданий. Гора Чужих Мнений.

А на вершине лежал Дракон. Он был громаден. Его тело покрывала странная  чешуя — это были тысячи маленьких зеркал. Кривых зеркал. Они дрожали и двигались, в такт дыханию Дракона, и в каждом из них отражалось что-то своё.

— Ну здравствуй, Ёжик, — проскрипел Дракон, и его рот растянулся в усмешке, похожей на трещину в скале. — Ты даже не представляешь, как вовремя пришёл.

Ёжик невольно глянул на одно из зеркал. И увидел там себя. Но какого себя! Толстого, неуклюжего, с растопыренными, нелепо торчащими иголками, которые почему-то были кривыми и пыльными. Смешного. До слёз смешного.
Стыд — горячий, обжигающий — подкрался к сердцу и сжал его своей липкой лапой.
Дракон, заметив его смущение, удовлетворённо кивнул.
— Ты ведь не думал, что я не узнаю о твоих подвигах? — проскрипел он. — Ты искал Смысл? И где же он? Где результат? Ты просто ходил по лесу и веселился, как малое дитя. А Смысл, - Дракон зевнул и показал свои грозные клыки, — Смысл - дело серьёзное, взрослое. Смысл — не для таких, как ты.

Слова падали, словно тяжёлые камни. Щёки Ёжика горели. Ему хотелось провалиться сквозь эти бумажные залежи, исчезнуть, спрятаться. Он вспомнил, что так ничего и не нашёл. Что он действительно просто шёл и радовался.

А Дракон, видя его замешательство, продолжал, и голос его становился всё более вкрадчивым, почти сочувствующим:
— Твой нос… он блестит, как дешёвые стразы на костюме клоуна. Серебряный нос… Ха! Да ты просто посмешище. И где ты живёшь? В дупле старой совы. Ты даже не знаешь ни одного настоящего ежиного дела! Ты — позор ежиного рода.

Дракон привстал на лапах и вкрадчиво продолжал: —Отдай свои побрякушки и бумажки. Это сущая глупость. Детские игрушки...
 — Шкиии..., - шипело в ушах Ёжика. — Шкиии.

Сквозь это шипение каждое слово Дракона горячим угольком тыкало и жгло в самое сердце. Ёжик почти верил ему. Потому что, оглядываясь на себя в эти кривые зеркала, он и правда видел посмешище.

Он уже готов был, сжавшись в комок, отдать свой свиток, когда поймал взгляд Дракона.
Да, Ёжик так трясся от страха и обиды, что больше бояться уже не было сил. И тогда он посмотрел прямо в его огромные, отражающие всё глаза. И в этом отражении он увидел не то, что хотели показать кривые чешуйки. Он увидел себя — настоящего. Уставшего, заплаканного, с дрожащими лапками. С фонариком, который он зажёг в самой глубокой тьме. С колокольчиком, который зазвенел, когда он победил страх простого веселья. Со свитком, который подарили ему предки, признав его право на Жизнь. И в этот миг правда о себе самом — правда, а не искажённая версия, стала для него яснее всех обвинений.

Но не только себя он увидел. Он увидел Боль. За блестящей зеркальной оболочкой Дракона, глубоко-глубоко, пряталась она. Бесконечная, древняя, вселенская боль осуждения... Эти глаза никогда не знали сочувствия. Этот голос никогда не произносил слов любви.

И стыд в сердце Ёжика сменился жалостью. Острой, пронзительной, но очень светлой.

— Тебе, наверное, очень одиноко здесь, на этой горе из чужих ожиданий? — тихо спросил он. Голос его дрожал, но в нём не было страха. Только сочувствие.

Дракон вздрогнул. Его зеркальная чешуя пошла трещинами.
— Я просто… боя.. думал, что ты уйдёшь, и я останусь... Один. — прошептал он. Дракон как-то сник весь, скукожился и тяжело опустился на брюхо.

Ёжик не убежал. Он подошёл и осторожно коснулся носом огромной драконьей морды. И в этот самый миг всё тело Ёжика пронзила искра — молния радости и облегчения. Все колючки на его спине превратились в цветущую лаванду, и воздух наполнился тонким, чарующим ароматом.
И в этот момент Дракон заплакал. Его тяжёлые слезы капали на грудь, катились под брюхо, стекали со свитков и книг. А из самого нутра Горы чужих мнений стали прорастать нежные зелёные стебли с клейкими юными листочками.
Дракон затрясся всем телом и... вся чешуя, как старые медные латы, посыпалась, а под ней на теле дракона проступила ярко оранжевая, с золотым отливом настоящая чешуя, как у самого обыкновенного дракона.
—Вот. — Ёжик сказал первое, что пришло ему в голову. — Здравствуй! И это... Что это у меня на спинке? Где мои иголки?
—Твои иголки зацвели.  Это обыкновенная история. Это Дар Цвести, — прогремел Дракон уже совсем мирным, умиротворённым голосом. — Ты нашёл его внутри себя, когда меч колкого слова заменил на слово сочувствия.

Оставив Дракона на его теперь зелёной горе, которая больше не была ни страшной, ни ужасной, потому что Дракон стал Драконом утешения, Ёжик, счастливый и пахнущий лавандой, побежал вниз по тропинке. Домой.
Ёжик вспомнил строчки Вадима Шефнера: "Словом можно убить. Словом можно спасти. Словом можно полки за собой повести". —А можно... — приручить Дракона! —добавил радостно Ёжик.

А Дракон долго смотрел ему вслед, и потом впервые за целую вечность заснул крепким сладким сном...

В этот самый миг в дупле Вечной Ели Неясыть, укутанная в пуховый плед, вдыхала знакомый, немного забытый, удивительно приятный аромат. Лаванда. Она угукнула и улыбнулась. Ёжик возвращается.

А среди зарослей орешника вновь мелькнуло что-то белое, снежное. Может, это были ветреницы. А может, и нет.

Продолжение следует...